Глава 3. Невыкупленный заказ

В кладовке пахло пылью и стеарином, и лампочка под потолком горела вполнакала, потому что проводке в этом доме было столько же лет, сколько дому.

Женя стояла на стремянке и снимала с верхней полки коробки. Их было девять, все подписанные маркером по годам, и она дошла до восемнадцатого в четвертом часу утра.

Коробка была легкая. Внутри лежали визитки первых поставщиков, диск с фотографиями, свидетельство о регистрации ИП в файлике и сложенный вчетверо лист.

Женя развернула его на полу.

Бланк ателье "Ирис". Заказ номер сто девять. Изделие: платье свадебное, шелк-кади, цвет топленое молоко. Три примерки, даты проставлены синей ручкой. Внизу от руки: "Готово к выдаче 14.07". И штампик: "Не выкуплено".

Она сидела на полу в кладовке и смотрела на эти два слова.

Ирина Львовна всегда снимала примерки. Ставила девочку боком к зеркалу, командовала не улыбаться, щелкала мыльницей и печатала карточки на принтере, и карточки эти висели у нее в приемной на пробковой доске, слоями, за пятнадцать лет.

Женя знала эту доску наизусть. Женя сама на нее смотрела, ожидая свою очередь, и думала, какие все счастливые.

Она аккуратно сложила бланк и положила в сумку.

Объект был на Кольцовской, в старом кинотеатре "Спартак", который переделывали под спортивный центр. Внутри выли перфораторы, а в фойе, где раньше стоял автомат с газировкой, теперь лежали трубы.

Максима она нашла на втором этаже. Он стоял с двумя мужиками над развернутым на козлах чертежом и водил по нему пальцем.

– Тут не пройдет, – говорил он. – Тут балка. Или мы вниз на двести, или обходим по коридору.

– По коридору длиннее.

– Длиннее и дешевле, чем потом резать балку.

Он поднял голову и увидел ее.

Мужики посмотрели на Максима, потом на нее, потом друг на друга и ушли курить, не дожидаясь команды.

Женя достала телефон, открыла снимок, который вчера сфотографировала прямо в кофейне, и повернула экраном к нему.

– Откуда у нее это?

Максим посмотрел. Он не сделал вид, что не понял.

– Со стенда, – сказал он. – Она ездила к Гроссман смотреть работы. Еще в марте, до тебя. Сняла на телефон.

– Ты знал, что это я.

– Я узнал руку, – сказал Максим.

Перфоратор внизу замолчал, и стало слышно, как капает вода где-то в трубах.

– Ты мог сказать что угодно, – произнесла Женя. – Что не нравится. Что слишком закрытое. Что тебе все равно. Ты вместо этого сказал ей: только это.

– Да.

– Зачем.

– Я не знаю.

– Знаешь.

Он положил ладонь на чертеж и разгладил уголок, который и так лежал ровно.

– Я восемь лет не видел этого платья, – сказал он. – А потом оно лежит у меня на кухонном столе, в телефоне, и человек, которого я люблю, спрашивает, красиво или нет. И я сказал первое, что было в голове. Я потом всю ночь думал, как это отменить. Не придумал.

– Ты вообще ничего не умеешь отменять, Максим. Ты умеешь не приходить.

Он поднял на нее глаза.

– Я приходил, – сказал он.

– В загс ты не пришел.

– В загс не пришел. – Он говорил ровно, и от этой ровности ей стало холодно. – Я приехал через одиннадцать дней. Двадцать пятого. Стоял у твоего подъезда с половины девятого утра.

– Я жила там, – сказала Женя. – Я никуда не уезжала, я лежала в комнате и не вставала.

– Я знаю, что ты жила.

– Тогда что?

Он молчал.

– Скажи, – потребовала Женя, и голос все-таки сорвался, впервые за восемь лет, на два тона вниз. – Ты сейчас начал, договаривай.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что тебе будет хуже, чем сейчас, – сказал Максим. – И ты мне не поверишь.

Он повернулся к чертежу, и это было хуже, чем если бы он ударил.

– Хорошо, – сказала Женя. – Тогда работаем. Двадцать девятого, семнадцать ноль ноль. Ваша сторона тридцать один человек, вы прислали тридцать четыре, трое дублируются. Уточните к пятнице.

Она пошла к лестнице.

– Женя.

Она не обернулась.

– Спасибо, что не бросила ее, – сказал Максим.

Она спустилась по щербатым ступеням, вышла на улицу и там, у машины, стояла минуту с ключами в руке, не попадая в дверь.

Двенадцатого мая в девять утра она была в клинике первой.

Аванс от Киры пришел накануне вечером, вместе с подписанным договором и сообщением из семи восклицательных знаков. Женя перевела деньги в кассу тремя платежами, потому что лимит.

Девушка в регистратуре распечатала квитанции и подала их через стойку.

– Возврат в течение трех дней, потом препарат заказывается под пациента и деньги не возвращаются, – сказала она заученно. – Распишитесь тут и тут.

Женя расписалась тут и тут.

Она вышла на крыльцо, села на холодные ступени, как девчонка, и сидела так минут пять, глядя, как санитар курит у мусорных баков.

Потом она открыла переписку с Кирой и написала: "Платье беру на себя. Первая примерка двадцать четвертого".

Отправила.

Глеб приехал вечером, привез штатив, который она просила еще в марте, и коробку с фонариками, и торт из "Северянки", маленький, на двоих.

– У тебя лицо, – сказал он.

– Какое?

– Как перед Гончаровыми, когда голуби не полетели.

Глеб Ковалев вел свадьбы двенадцать лет и был лучшим ведущим в городе по той же причине, по которой Женя была лучшим организатором: он не боялся тишины.

Они пили чай на подоконнике в студии, потому что стол был завален схемами "Сосновки".

– Женька, – сказал Глеб. – У меня лежит триста тысяч на вкладе. Он открытый, я сниму завтра до обеда.

Женя поставила чашку.

– Мне Оля рассказала, – добавил он. – Не ругай ее, она за тебя боится.

– Я не возьму.

– Я знаю. – Он усмехнулся. – Я говорю не для того, чтобы ты взяла. Я говорю, чтобы ты знала, что оно есть. Это разные вещи.

– Глеб.

– Не начинай.

– Ты год ждешь ответа.

– Я год не задаю вопрос, – сказал он спокойно. – Это тоже разные вещи. Когда задам, ты поймешь.

Он ушел в половине десятого, и запах его одеколона держался в студии еще час, и Женя поймала себя на том, что ей это приятно, и разозлилась.

Кира позвонила в двадцать минут двенадцатого.

– Я вас разбудила? Ой, я вас разбудила. Я перезвоню утром.

– Я не сплю. Говорите.

– Салфетки, – сказала Кира. – Я не могу выбрать между песочными и серыми, я уже час сижу. Мама говорит серые, а мне кажется, серые как в столовой.

– Песочные. Под дерево столов и под сосны. Серые уйдут в синеву на закатных кадрах.

– Вот! Вот! Я так и чувствовала, я просто не умею объяснить.

Женя слышала, как на том конце скрипнул диван.

– Женя.

– Да.

– А можно я вам глупость скажу?

Женя закрыла ноутбук.

– Говорите.

– Он иногда как будто не здесь, – сказала Кира. Голос у нее стал тише и взрослее. – Сидит рядом, отвечает, все нормально. А потом я его окликаю, и он поворачивается с таким лицом, как будто я его из другой комнаты позвала. Из очень далекой.

– Люди устают.

– Я знаю. Он на объекте с семи. – Пауза. – Я не дура, Женя. Я знаю, что я не первая. Мне двадцать шесть, ему тридцать шесть, у него до меня была жизнь, и в этой жизни кто-то был, и, наверное, ему было плохо. Я не хочу быть первой. Я хочу быть последней.

В трубке зашуршало, будто она перекладывала телефон к другому уху.

– Дату он сам выбрал, – сказала Кира. – Я хотела в июле, у меня отпуск с восьмого, все удобно. А он сказал: только не июль. Я спрашиваю почему, он говорит: жарко. У нас в июле не жарче, чем в июне, я специально смотрела погоду за пять лет.

Женя смотрела в темное окно, где отражалась ее собственная кухня.

– Двадцать девятое июня хорошая дата, – сказала она. – Закат в двадцать один ноль восемь. Церемония попадет в свет.

– Правда?

– Правда.

– Я вас обожаю, – сказала Кира. – Вы всегда говорите про свет, и мне сразу спокойно. Спокойной ночи, Женечка.

Она положила трубку первой.

Женя сидела на кухне еще час и не включала свет.

Ателье "Ирис" было там же, где всегда, на Фридриха Энгельса, в полуподвале с тремя ступеньками вниз и звонком-колокольчиком над дверью.

Ирина Львовна Гроссман сидела за машинкой и не подняла головы.

– Вешалку не трогай, там наметано.

– Здравствуйте, Ирина Львовна.

Машинка остановилась.

Гроссман сняла очки, надела другие, которые висели на груди, и посмотрела на Женю через всю комнату.

– Явилась, – сказала она.

Ей было под семьдесят, руки в узлах, а спина прямее, чем у Жени.

– Мне нужно лекало на заказ сто девять.

– Я знаю, какое лекало тебе нужно. Ко мне девочка приходила в марте, я ей все показала, а потом она мне звонит и говорит: моего организатора зовут Евгения Полякова. – Гроссман положила очки на стол. – Я тогда полночи не спала.

– Лекало сохранилось?

– У меня все сохранилось. Я лекала не выкидываю, я не эти, с фабрики.

– Сшейте, – сказала Женя. – Размер сорок два, рост сто шестьдесят пять, я пришлю мерки. Срок восемь недель, я знаю, что мало. Я заплачу за срочность.

Гроссман смотрела на нее долго.

– Сядь, – сказала она.

– Я постою.

– Сядь, Женя.

Женя села на низкий пуф для примерок, обитый вытертым бархатом, и колени у нее оказались выше, чем нужно взрослому человеку.

Гроссман ушла за занавеску. Там что-то двигали, шуршало, звякнула вешалка. Она вернулась с картонной коробкой, длинной и плоской, перевязанной шпагатом, и коробка была старая, углы обмялись.

Она поставила ее Жене на колени.

– Что это.

– Твой заказ сто девять, – сказала Гроссман. – Выкуплен полностью двадцать пятого июля восемнадцатого года. Наличными. Оставлен на ответственное хранение на имя Поляковой Евгении Андреевны. Восемь лет у меня за занавеской висит, я его каждый май проветриваю от моли.

Коробка была почти невесомая. Женя держала ее и не двигалась.

– Кто выкупил.

– А ты не знаешь?

– Кто выкупил, Ирина Львовна.

– Мужчина твой, – сказала Гроссман. – Худой, мокрый, я думала, у него температура. Заплатил и сказал: не отдавайте никому, кроме нее. Я говорю: а вы кто ей теперь. Он говорит: никто.

В окне полуподвала были видны ноги прохожих, туфли, кроссовки, колеса чьей-то коляски.

– Я тебе звонила, – сказала Гроссман. – На домашний. У меня твоего мобильного не было, у меня в карточке только домашний записан.

Женя подняла голову.

– Три раза, – сказала Гроссман. – Первый раз трубку взяла Тамара Ивановна. Я говорю: тут для Жени вещь оставлена. Она говорит: спасибо, я передам.

– А второй?

– А второй раз она сказала, чтобы я больше не звонила. Что ты уехала и что нечего девочке душу рвать. – Гроссман поджала губы. – И я не звонила. Я, дура старая, подумала: мать лучше знает.

Колокольчик над дверью звякнул, вошла женщина с ребенком, и Гроссман, не меняя лица, сказала ей: "Присядьте, я сейчас".

Женя встала.

– Я привезу мерки завтра, – сказала она.

– Женя.

– Завтра, Ирина Львовна.

В машине она положила коробку на пассажирское сиденье, пристегнула ее ремнем и только тогда поняла, что делает.

Шпагат был завязан на бантик, аккуратный, чужими руками.

Телефон зазвонил, когда она уже взялась за узел.

– Женечка, ты обедала? – спросила мама. – Я голубцы налепила, приезжай, я тебе с собой дам, а то ты опять кофе.

Женя смотрела на бантик.

– Мам.

– Что, солнышко?

– Я сейчас у Гроссман была. В "Ирисе", на Энгельса.

В трубке стало тихо.

Не так тихо, как бывает, когда обрывается связь. Женя слышала, как на кухне у мамы капает кран, который она обещала починить с прошлой осени.

Тишина шла шесть секунд.

– Мам, – сказала Женя. – Ты еще там?

– Я здесь, – сказала мама.