Глава 2. Двести сорок

В кабинете у Виктора Палыча пахло кварцем и мандариновой кожурой. Кожура лежала на подоконнике, подсыхала, и Женя все время смотрела на нее, чтобы не смотреть на бумагу.

– Схема такая, – говорил Виктор Палыч, ведя ручкой по строчкам. – Шесть введений с интервалом в двадцать один день. Первое желательно в мае, дальше по календарю. Препарат мы заказываем под конкретного пациента, поэтому предоплата за весь курс.

– Двести сорок.

– Двести тридцать восемь и еще расходники. Я округляю, чтобы вы не удивлялись потом.

Мама сидела рядом, в пальто, застегнутом на все пуговицы, и держала на коленях сумку так, будто в очереди на автовокзале.

– Виктор Палыч, а если не делать? – спросила мама.

– Тамара Ивановна, мы это обсуждали.

– Мы обсуждали, а я спрашиваю еще раз.

Врач положил ручку.

– Если не делать, через год мы будем разговаривать в другом кабинете, – сказал он. – И там будет другой разговор.

В коридоре мама пошла к гардеробу быстрым злым шагом, каким ходила, когда была моложе и работала в бухгалтерии комбината.

– Мы не будем, – сказала она, не оборачиваясь. – Я не для того тебя одна поднимала, чтобы ты за меня свои двести сорок отдавала.

– Мам, стой.

– Не стою.

– Мама. – Женя взяла ее за рукав. – Двенадцатого мая я внесу. У меня есть заказ.

Мама остановилась. Посмотрела на нее снизу вверх, потому что была на голову ниже и всегда этим пользовалась.

– Какой заказ бывает на двести сорок?

– Хороший.

– Женя.

– Выездная, за городом, семьдесят человек, полный цикл под ключ, – сказала Женя ровно, как говорила клиентам. – Это моя работа, мам. Я в ней лучшая в городе. Это не подвиг, это счет.

Мама подержала ее взглядом еще немного, потом застегнула верхнюю пуговицу, которая и так была застегнута.

– Ладно, – сказала она. – Только не надо ради меня в лепешку.

Из клиники Женя вышла и села в машину, но не завела ее.

Она открыла в телефоне таблицу. Три свадьбы на май и июнь, у всех бюджеты обычные, ее часть по договорам выходила сто десять. Кредит на ремонт студии закрывался в августе. Ипотека тридцать одна в месяц. Продать было нечего, кроме машины, а без машины она не работала.

Двести сорок было ровно там, где стоял двойной гонорар "Сосновки".

Женя долго смотрела на цифру. Потом закрыла таблицу и позвонила Ларисе.

Лариса Кот держала агентство "Виктория" на Плехановской, работала громко, ставила арки из шаров и брала на двадцать процентов дешевле, и в городе считалось, что они с Женей друг друга терпеть не могут. Это было неправдой. Они друг друга не любили, но уважали, а это гораздо прочнее.

– Полякова? – сказала Лариса вместо здравствуйте. – Ты умираешь?

– Я тебе заказ отдаю.

Пауза длиной в две затяжки.

– Двадцать девятое июня. "Сосновка". Семьдесят гостей, полный цикл, – сказала Женя. – Гонорар двойной. Я даже не прошу процент, забирай целиком.

– Так. – Лариса перестала курить. – Что там не так?

– Ничего.

– Полякова, я тебя знаю восемь лет. Ты за площадку с плохим подъездом дерешься, как за родину. Что там?

– Личное.

– О, – сказала Лариса с удовольствием. – Ну хоть что-то человеческое.

– Возьмешь?

Лариса помолчала.

– Не возьму.

– Лариса.

– У меня двадцать девятого Абакумовы. Триста человек, банкет в "Империале", я под них весь июнь зачистила. – Она вздохнула, и вздох был искренний. – Женька, я бы взяла. Мне такие деньги нужны. Но я не разорвусь, а халтуру ты потом мне же и припомнишь.

– Кто еще есть в городе?

– Никого, кто потянет выездную на семьдесят с нуля. Гарик пьет. Светка ушла в детские праздники. Есть эти, молодые, "Мандарин", но они шатер поставить не умеют, у них в прошлом году гости под дождем сидели.

– Ясно.

– Полякова.

– Что.

– Если совсем прижмет, звони, – сказала Лариса. – Не с этим. Вообще.

Студия Жени была на втором этаже старого дома на Никитинской, две комнаты и кладовка, в кладовке стеллаж с тканью и коробки с реквизитом.

Оля разбирала свечи, сортировала целые и оплывшие.

– Женя Андревна, я вам скинула смету по "Сосновке". Там генератор нужен, у них подстанция на пятнадцать киловатт, свет и кухня не влезут вместе.

– Видела.

– И еще. – Оля отставила коробку. – Я хочу вести эту свадьбу с вами. Не бумажки. Реально вести, координатором в день.

– Тебе рано.

– Мне не рано, мне двадцать четыре и три года стажа. Вы в двадцать четыре уже свое открыли.

Женя посмотрела на нее. У Оли было упрямое лицо человека, который репетировал эту фразу в маршрутке.

– В "Сосновке" не начнешь, – сказала Женя. – Возьмешь Ивлевых восемнадцатого, полностью. Я не буду вмешиваться.

Оля моргнула.

– Правда?

– Если завалишь, платить неустойку буду я. Так что не завали.

Оля отвернулась к свечам слишком быстро, и Женя сделала вид, что не заметила.

Максим ждал внизу, у подъезда, и она увидела его через окно, когда шла к чайнику.

Он стоял, прислонившись к машине, и крутил на пальце ключи. На связке болтался деревянный брелок, темный от времени, с выжженной буквой Ж, кривой, потому что выжигали в первый и единственный раз.

Женя допила чай. Потом спустилась.

– Ты не отвечаешь на сообщения, – сказал Максим.

– Я отвечаю на рабочие.

– Я писал по работе.

– Ты писал "нам надо поговорить". Это не работа.

Он опустил ключи в карман.

– Хорошо, – сказал он. – По работе. Я хочу расторгнуть.

– Что расторгнуть.

– Все. Мы найдем другого организатора. Я скажу Кире, что нашел дешевле, что мы не тянем, что угодно.

Женя стояла на нижней ступеньке, поэтому глаза у них оказались на одном уровне, и это было почти удобно.

– И как ты ей объяснишь, почему дешевле, если она две недели искала именно меня?

– Придумаю.

– Ты умеешь, – сказала Женя.

Он выдержал. Даже не отвел взгляд, и это ее разозлило сильнее всего.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, – сказал Максим тише. – Восемь недель. Ты будешь ходить с ней по примеркам. Ты будешь рассаживать ее родню. Женя, это невозможно.

– Возможно.

– Зачем тебе это?

– Двойной гонорар.

– Я заплачу тебе столько же, чтобы ты ушла.

Тишина получилась короткая и очень плотная.

– Повтори, – сказала Женя.

Он понял сразу, по лицу, и дернулся, как человек, который наступил на грабли, стоявшие на видном месте.

– Я не так...

– Ты только что предложил мне деньги за то, чтобы я исчезла, – сказала Женя. – Второй раз в жизни, Максим. Только в первый раз ты сделал это бесплатно.

Он побледнел так же, как в "Сосновке", под соснами.

– Женя.

– Двадцать девятого июня в семнадцать ноль ноль твоя невеста выйдет к арке, и все будет идеально, – сказала она. – Потому что это моя работа. А ты будешь стоять там, где я тебе скажу стоять. Договор пришлю на почту.

Она обошла его и пошла к машине, и всю дорогу до маминого дома чувствовала, что он смотрит вслед, и не обернулась.

Мама жарила лук. В квартире пахло так, как пахло всегда, сколько Женя себя помнила, и от этого запаха в горле сразу становилось тесно.

– Руки мой, – сказала мама. – Я котлеты сделала, ешь при мне, а то ты дома не ешь.

– Ем.

– Ты кофе пьешь и думаешь, что это еда.

Женя села за стол, у которого одна ножка была подложена сложенным вчетверо талоном на молоко из девяносто восьмого года. Мама говорила, что это семейная реликвия.

– Как заказчики? – спросила мама. – Те, богатые.

– Не богатые. Обычные. Девочка логопед, копили два года.

– А жених?

Женя взяла вилку. Положила.

– Мам, – сказала она. – Жених Максим Ветров.

Банка с луком, которую мама несла к плите, стукнула о край стола. Крышка отскочила и покатилась по линолеуму под холодильник.

Мама наклонилась за крышкой и стояла внизу дольше, чем нужно человеку, чтобы поднять крышку.

– Мам.

– Слышу.

Мама выпрямилась. Лицо у нее было спокойное, слишком спокойное, и она сразу пошла к плите, спиной.

– Откажись, – сказала она.

– Не могу.

– Из-за меня не можешь. – Мама мешала лук слишком быстро, и лук начинал гореть. – Значит, из-за меня. Женя, откажись.

– Мама, сядь.

– Я стою.

– Ты его восемь лет не вспоминала, а сейчас у тебя банка из рук падает.

Мама выключила конфорку. Постояла к ней спиной.

– Я его вспоминала каждый день, – сказала она. – Я на него смотреть не могла, а вспоминала каждый день. Потому что ты у меня в спальне на полу сидела и не вставала трое суток. Вот поэтому.

Она обернулась. Глаза у нее были сухие и злые.

– Не связывайся, Женечка. Ни за какие деньги. Ты меня поняла?

– Поняла, – сказала Женя.

Она не соврала. Она действительно поняла: мама сказала не то, что думала, и Женя не знала, как называется то, что она думала.

Кофейня на Кольцовской была из тех, где кофе средний, зато можно разложить бумаги на весь стол.

Кира пришла на десять минут раньше и уже сидела, разложив.

– Я вам все распечатала! – сказала она вместо здравствуйте. – Я знаю, что все сейчас в телефонах, но я не могу в телефоне, у меня в голове не складывается.

Стол был завален. Салфетки трех оттенков, каталог посуды, распечатанные фото беседок, список гостей от руки, с пометками карандашом.

– Тетя Люда, – сказала Женя, найдя ее в списке. – Которая глухая на одно ухо.

– Вы запомнили!

– Я всех помню. Дальше. Лилии из букета убираем совсем.

– Почему?

– Потому что вы вчера в переписке написали, что у вас от них голова болит. Голова от лилий не болит просто так, это аллергия. К вечеру у вас будет отек, а фотограф снимает до одиннадцати.

Кира смотрела на нее с открытым ртом.

– Я даже маме не говорила.

– Скажите маме. – Женя пододвинула к себе список. – Платье шьем у Гроссман, ателье "Ирис" на Фридриха Энгельса. Других приличных в городе нет, а на срок в восемь недель возьмется только она, и то если я попрошу.

– Дорого?

– Дороже, чем в салоне. Зато сядет.

Кира кивнула и вдруг стала серьезной. Она достала из папки два скрепленных листа и положила поверх всего.

– Я подписала, – сказала она. – Договор ваш. Тут пункт про неустойку пятьдесят процентов, я прочитала, я согласна. Аванс переведу сегодня, как только вы подпишете свой экземпляр.

Женя взяла ручку.

Ручка была тяжелая, гостиничная, с рекламой автосервиса.

– Женя, – сказала Кира. – Можно я вас без отчества? Мне так проще.

– Можно.

– Женя, я хочу, чтобы вы кое-что посмотрели. Это главное. Я про платье.

Она вытащила из папки картонную планшетку, обклеенную вырезками: кружево, свет, руки, спины, чья-то фата в контражуре. Мудборд, аккуратный, сделанный вручную клеем-карандашом.

– Все вот это можно выбросить, – сказала Кира. – Это я собирала до. А потом я нашла вот.

Она отклеила ногтем один снимок из середины и положила его перед Женей отдельно.

Снимок был старый, распечатанный на плохом принтере, зернистый. Кадр из примерочной: женщина стоит боком у зеркала, лица не видно, только подбородок и линия шеи. Платье цвета топленого молока. Узкий рукав до запястья, кружево заложено мелкой встречной складкой, потому что рука дернулась и его пришлось прихватить булавкой.

Над косточкой на запястье была родинка.

– Максим увидел и сказал: только это, – говорила Кира откуда-то издалека, из другого конца комнаты, хотя сидела напротив. – Он вообще про платья ничего не говорит, ему все равно, а тут посмотрел и сказал: только это, слышишь. Женя, найдете мне такое?

На снимке была Женя.