Глава 1. Чужой день

Дождь пошел в шестнадцать двадцать, за сорок минут до церемонии.

Женя стояла под козырьком банкетного зала "Гранат" и смотрела, как вода тяжелеет в белом полотне арки. Полотно провисало. Еще полчаса, и оно провиснет так, что арка сложится в сторону первого ряда, а в первом ряду будет сидеть бабушка невесты, восемьдесят четыре года, эндопротез, стул с подлокотниками, принесенный из кабинета директора специально под нее.

– Слава, – сказала Женя в рацию. – Верхнюю растяжку снимаем. Полностью.

– Она же держит.

– Она собирает. Снимай и ставь два мешка по краям.

Рация хрюкнула. Женя посмотрела на часы, потом на небо, потом на парковку, где стояли четыре машины гостей и не стояла пятая, самая нужная.

За спиной хлопнула дверь. Из зала вышла Оля, ассистентка, двадцать четыре года, ресницы длиннее пальцев, планшет прижат к груди как щит.

– Женя Андревна. Невеста плачет.

– Из-за дождя?

– Не из-за дождя.

Женя вошла внутрь, и духота ударила ей в лицо запахом лилий, которые она просила не ставить.

Аня сидела в гримерке на пуфе, платье собрано вокруг нее пеной, и держала телефон обеими руками, как держат воробья.

– Он не отвечает, – сказала Аня. – Уже сорок минут. Двенадцать вызовов.

Визажистка сделала лицо, которое означало, что тушь была водостойкая ровно до этой минуты.

– Дай телефон, – сказала Женя.

– Зачем?

– Затем, что ты сейчас позвонишь тринадцатый раз, и это будет уже другой разговор.

Аня отдала телефон. Женя открыла последний вызов, посмотрела на время, потом набрала другой номер, свидетеля.

– Костя. Это Евгения, организатор. Где Сергей?

В трубке было слышно радио и мужской смех, который очень старался быть тихим.

– Мы это... на Заводской. Стоим.

– Что стоите.

– Ну фура поперек. Ждем.

– Костя. Возьми у Сергея телефон и посмотри, включен ли он.

Пауза. Шорох. Голос стал виноватым.

– Разрядился.

Женя закрыла глаза на одну секунду. За эту секунду в ней успело развернуться то, что она разворачивать не собиралась: серый зал, длинная скамья, женщина в форменном пиджаке с бейджем на груди, и голос, который называет две фамилии во второй раз, чуть громче, потому что в первый раз никто не встал.

Она открыла глаза.

– Костя, слушай сюда. Через шесть минут вы объезжаете по Гаражному проезду. Там открыт шлагбаум, скажешь охране, что к Полякову, он знает. Через двенадцать минут вы у входа. Не через пятнадцать. Все.

Она вернула Ане телефон и села перед ней на корточки, чтобы смотреть снизу вверх.

– Он едет. Телефон умер. Фура на Заводской, ее показывают в новостях.

– Правда?

– Правда, – сказала Женя, и это было правдой ровно наполовину, потому что новостей она не смотрела.

Аня выдохнула так, что дрогнула вуаль.

– Я думала...

– Я знаю, что ты думала.

– Откуда?

– Все так думают, – сказала Женя и встала. – Оля, лед в салфетку, приложить под глаза, три минуты. Визаж переделываем только нижнее веко, верх целый. Слава, гостей заводим в зал, объявляем, что церемония на десять минут позже из-за дождя. Не из-за жениха. Из-за дождя.

Сергей приехал через одиннадцать минут, мокрый, с расстегнутым воротом, и первое, что сделал, отдал Жене телефон и попросил поставить на зарядку. Женя поставила.

Церемонию провели в зале. Арку перевесили на окно, и дождь за стеклом получился фоном, а не помехой, и потом три месяца этот кадр висел у фотографа в портфолио с подписью "апрельская свадьба".

В восемь вечера торт вынесли, в девять свидетель Костя уснул на диване в холле, и Женя накрыла его чьим-то пиджаком.

В половине одиннадцатого она вышла на крыльцо. Дождь кончился, воздух пах мокрым асфальтом и чужим табаком. Женя сняла туфли и стояла в колготках на холодном бетоне, и это было лучшее ощущение за день.

Телефон завибрировал. Мама.

– Женечка, ты не спишь?

– Работаю.

– Я тебя отвлекаю.

– Мам, говори.

Пауза. У мамы всегда была эта пауза перед плохими новостями, крохотная, как ступенька, о которую спотыкаешься в темноте.

– Мне сегодня Виктор Палыч звонил. Он посмотрел анализы и говорит, что тянуть не надо. Курс надо начинать в мае.

– Хорошо. Начнем в мае.

– Женя.

– Что.

– Он сказал сумму.

Женя переложила туфли в другую руку.

– Сколько.

– Двести сорок. За весь курс. Первый взнос до двенадцатого, иначе место отдадут.

В трубке было слышно, как у мамы работает телевизор, программа про путешествия, ее любимая.

– Я не буду, – сказала мама. – У тебя ипотека.

– Мам.

– Я сказала Виктору Палычу, что подумаю. Я подумала. Не надо.

– Мама, – сказала Женя. – Двенадцатое это через три недели. Все будет.

Она нажала отбой раньше, чем мама успела начать спорить, потому что мама спорила долго и всегда выигрывала, если ей давали время.

На парковке стояла Оля с двумя пакетами реквизита.

– Женя Андревна, у нас заявка упала. Я вам скинула, вы не открывали.

– Завтра.

– Там сумма.

Женя посмотрела на нее.

– Какая сумма.

Оля назвала. Женя переспросила. Оля повторила.

– Это за что?

– Выездная. За городом, база "Сосновка". Двадцать девятого июня. Гостей семьдесят. И они сразу пишут, что гонорар двойной, потому что площадка неудобная и им нужны именно вы.

– Именно я это как?

– Так и написано. "Нам нужна Евгения Полякова". С двумя восклицательными.

Женя надела туфли обратно. Асфальт был мокрый, и в туфлю сразу натекло.

– Ставь смотровую на среду.

Дорога до "Сосновки" заняла пятьдесят минут, из них последние двенадцать по грунтовке, где машину трясло так, что кофе в подстаканнике выплеснулся на коврик.

База оказалась хорошей. Женя это увидела сразу, еще с поворота: старые сосны, не декоративные, а настоящие, лет по семьдесят; спуск к воде; деревянный ангар, переделанный под зал, с окнами в пол. Женя мысленно поставила арку не там, где ее ставили все, а на двадцать метров левее, где сосны расходились и за ними открывалась вода.

Невеста ждала на веранде.

Она была маленькая, в желтом дождевике не по размеру, с волосами, собранными карандашом. Увидев Женю, она встала так быстро, что уронила стул.

– Вы приехали! Я думала, вы не приедете, тут же дорога ужасная. Я Кира.

– Евгения.

– Я знаю. – Кира подняла стул и вытерла ладонь о дождевик, прежде чем протянуть ее. – Я про вас все знаю. У меня в закладках сто ваших свадеб. Вы делали Гончаровых в оранжерее, там где голуби не полетели и вы вывели детей с фонариками. Я тогда плакала.

– Голуби были дорогие, – сказала Женя. – Фонарики дешевле.

Кира засмеялась и сразу стала выглядеть на свои двадцать шесть, а не на двадцать.

Они пошли смотреть площадку. Кира говорила быстро, спотыкалась о корни и все время оглядывалась, идет ли Женя следом.

– Я логопед. В центре на Кольцовской, с малышами после операций. Вы не думайте, я не богатая. Мы копили два года, у нас все посчитано до тысячи. Просто мне... – Она остановилась. – Мне надо, чтобы этот день был правильный. Один раз в жизни, и правильный.

– Он будет правильный.

– Вы так спокойно говорите.

– Я двести раз это говорила.

– И двести раз получалось?

– Сто девяносто восемь, – сказала Женя.

Кира опять засмеялась.

У спуска к воде она вдруг взяла Женю за руку. Просто взяла, как берут в детском саду, всей ладонью, и Женя не успела отнять.

– Можно я вам скажу? Я вас выбрала не из-за портфолио. Ну то есть из-за него тоже. Но я прочитала ваше интервью, где вы сказали, что свадьба это не про красиво, а про то, чтобы человек не остался один в свой самый страшный день. И я подумала: вот. Вот этой женщине я доверю.

Ладонь у нее была теплая и чуть влажная.

– Я перед вами буду как дура себя вести весь июнь, – сказала Кира. – Вы уж терпите.

– Терплю с две тысячи семнадцатого, – сказала Женя. – Расскажите про жениха. Что любит, чего боится, кто со стороны родни главный скандалист.

– Скандалист это моя тетя Люда, но ее можно посадить рядом с колонкой, она глухая на одно ухо и будет счастлива. – Кира загнула палец. – Боится он высоты и когда его снимают на видео. А любит...

Она посмотрела за Женино плечо, и лицо у нее сделалось совершенно новым, вот таким, ради которого люди вообще женятся.

– А любит он опаздывать, – сказала Кира громко. – Максим! Мы тут!

Хвоя мягко хрустнула.

Женя обернулась.

Он шел от парковки, в темной куртке, с ключами в руке, и на ходу что-то говорил в телефон, и был на восемь лет старше, чем в последний раз, и это было заметно на висках и не заметно нигде больше.

Максим поднял голову.

Он остановился так резко, будто уперся в стекло. Телефон он не убрал, но говорить перестал, и в трубке долго еще что-то бубнил чужой голос, пока Максим не опустил руку.

Кровь ушла у него с лица медленно, сверху вниз, как вода из раковины.

– Максимка, ну ты чего застыл. – Кира дернула Женю за руку, потащила навстречу. – Это Евгения, я тебе говорила. Женя, это Максим.

Женя стояла и чувствовала, как в ладони, которую держала Кира, начинает биться собственный пульс.

Восемь лет назад, в загсе на Комсомольской, женщина в форменном пиджаке назвала две фамилии. Второй раз. Чуть громче. И мамина рука точно так же сжала ее ладонь.

– Здравствуйте, – сказала Женя.

– Здравствуй, – сказал Максим.

Кира перевела взгляд с одного на другого. Она была не глупая, эта девочка. Совсем не глупая.

– Вы знакомы?

Секунда.

– Мы работали, – сказала Женя. – Давно. Мир маленький.

– Ой, ну как здорово! – Кира выдохнула и повисла у Максима на локте. – Слушай, а ты чего мокрый весь.

– Дождь, – сказал Максим, не отрывая от Жени глаз.

– Так нет дождя.

– Был.

Он аккуратно снял с себя руку Киры и положил ее обратно, погладив, и в этом жесте было столько привычной нежности, что у Жени свело челюсть.

– Кир. Ты иди, посмотри там беседку, ты хотела. Мы пять минут поговорим по смете.

– По какой смете, мы же еще...

– Кира.

Кира посмотрела на них еще раз. Потом кивнула и пошла к беседке, оборачиваясь через каждые пять шагов, и Женя махнула ей рукой, и Кира махнула в ответ.

Сосны шумели ровно, безразлично.

– Женя. – Он шагнул ближе. Голос у него сел. – Пять минут. Пожалуйста.

Она достала из сумки планшет, открыла файл и повернула экраном к нему. На экране была схема зала с пронумерованными кругами.

– До церемонии восемь недель, – сказала Женя. – За это время нам нужно закрыть площадку, кейтеринг, транспорт для гостей, свет и рассадку. Начнем с рассадки. Скажите, ваша сторона это сколько человек?

– Женя.

– Ваша сторона это сколько человек, – повторила она, и голос у нее не дрогнул, и она сама этому удивилась. – Мне нужна цифра. Все остальное мы обсуждать не будем.