Глава 2. Переправа Три Вербы

— Нежана, — сказала Инга. — Вдова. Из Подгорья.

Врать надо было ровно, без запинки и без лишнего. Лишнее она за шесть дней выучила первым: кто добавляет подробности, тот платит вдвое.

Паромщик глядел не на нее, а на ее руки.

— Вдова, — повторил он. — А кольца где?

— Продала.

— За сколько?

— За дорогу до Подгорья.

Он хмыкнул и стал сматывать канат. Это значило, что проверять дальше он не будет и что медяка у нее все равно нет, а значит, и разговора нет.

Переправа Три Вербы стояла в двух днях ниже Верхней Гари, там, где Стынь разливалась и мелела. Верб было четыре, но одну свалило позапрошлой весной, и никто не стал менять название. Инга успела заметить, что тут вообще ничего не меняют. Меняют только людей.

— Работу возьму, — сказала она. — Любую. За переправу.

— Работы нет.

— Есть. Вон у тебя сеть третий день на кольях сохнет непочиненная, и вон там дрова свалены, а не сложены, потому что складывать некому.

Паромщик впервые посмотрел ей в лицо.

Дома, за прилавком, это работало всегда: назови человеку то, что он и сам про себя знает, но вслух не проговаривал. Инга держала лицо спокойным. Это было теперь важнее вранья.

Спокойным лицо держать оказалось мало. На третью ночь она поняла, чему на самом деле придется учиться, и училась с тех пор каждый час. Кровь. Стучит быстро, и тебя видно. Стучит ровно, и ты одна из тысячи. Она считала до восьми на вдох и до восьми на выдох, стоя перед стражей у моста, перед собаками, перед мужиком, который увязался за ней от мельницы. Считала и оставалась серой.

— Сеть за перевоз, — сказал паромщик. — Дрова за похлебку.

— Дрова за похлебку и за ночь в сарае.

— В сарае куры.

— Я тише кур.

Сеть она чинила у самой воды, сидя на перевернутом коробе, и рядом сох чужой плащ.

Утро было злое, с ветром. Баба в двух шагах, полоскавшая белье, вынимала руки из воды каждую минуту и совала под мышки, шипя. Двое мальчишек грелись у костерка спина к спине.

Инга сидела в одной рубахе и вязала узлы.

Она заметила это только тогда, когда баба выпрямилась и стала смотреть.

Пальцы слушались. Костяшки не побелели. Кожа на предплечьях была теплая, как под одеялом, а ветер шел сквозь мокрую рубаху и не брал ничего.

В леднике, в Верхней Гари, она стучала зубами так, что прикусила язык.

С тех пор ей ни разу не было холодно.

Инга опустила глаза в сеть и стала считать до восьми, и восемь ей далось только с третьей попытки. Ключица под тканью отозвалась коротким толчком, будто там, внутри, кто-то повернулся во сне.

— Ты не мерзнешь, — сказала баба.

— Мерзну.

— Врешь ты.

— Вру, — согласилась Инга и улыбнулась так, как улыбалась покупателям, которым не хватало ста рублей. — Мерзну, да гордая.

Баба засмеялась и вернулась к белью, и это стоило дешево, а могло стоить всего.

Гвидо Керш появился к полудню и сразу начал считать.

Он подошел к костерку, разогнал мальчишек, сел, вынул из-за пазухи табличку с воском и заговорил, ни к кому не обращаясь.

— Двенадцать дворов, из них четыре с угольной клятвой. Переправа держит старую пошлину, значит, дом доплачивает из своего, значит, дому нужен брод. Паром гнилой в двух местах, чинить будут после Долгой ночи, потому что до Долгой ночи никто ничего не делает. — Он поднял голову. — Ты не отсюда.

— Из Подгорья.

— В Подгорье говорят через нос и зовут реку Стынью-матушкой, а ты сказала просто Стынь. — Он что-то нацарапал. — Это первое.

Он был молодой, лет двадцати пяти, тощий, с обветренным носом и с той особенной уверенностью, которая берется у людей, ни разу в жизни не ошибавшихся вслух. На поясе у него висел ковш.

Не тот, воротный. Маленький, с ладонь, на короткой рукояти, и от него тянуло таким холодом, что трава вокруг ножен лежала сизая.

— Брат Ковша, — сказала Инга.

— Гвидо Керш, младший брат, третья ступень. — Он сказал это как цену. — Я тебе сразу говорю, чтобы ты не тратила время на вранье. Вранье я считаю, а счет потом предъявляю.

— Кому предъявляешь?

— Тебе. Всегда тому, с кем говорю. — Он подвинулся, освобождая место у огня, и это выглядело как приглашение, а было проверкой. — Садись греться.

Инга села. И вытянула руки к огню, и держала их там, и заставила себя поежиться на четвертом вдохе, потому что на четвертом было правдоподобно.

Гвидо смотрел на ее ладони.

— Поздно, — сказал он почти ласково. — Ты у воды сидела час и не грелась. Это второе.

— Ты за мной час смотрел?

— Три часа. Я пришел до рассвета. — Он записал. — Слушай, я не буду делать вид, что мы играем. Я тебя нашел не по знаку, знак у тебя под рубахой, и мне туда не надо. Я нашел тебя по тому, что вокруг тебя ничего не стынет. У всех стынет, у тебя нет. Так бывает с двумя породами людей. Первая порода это угли высшей меры, а их всех знают по именам. Вторая порода... — он выдержал паузу, и было видно, что паузу он тоже посчитал заранее, — вторая порода это те, кому дракон отдал.

Инга ровно дышала.

— Отдал что?

— Свое. — Гвидо стер написанное большим пальцем. — Вы думаете, метка это когда взяли. Метка это когда отдали. Он в тебя влил свою долю жара и запер, и теперь он половинный, а ты полная. Он тебя не потому ищет, что влюблен. Он себя ищет.

Он произнес это без всякого торжества, буднично, и от этого стало по-настоящему нехорошо.

— Допустим, — сказала Инга. — Тебе-то что.

— Мне сорок дней до Долгой ночи, теперь уже тридцать четыре. — Гвидо повернул к ней ковш рукоятью. — Дом Дравир связан словом с домом Корвель. Слово при свидетелях жжет, отменить нельзя. А теперь у Дравира истинная, и по старому счету истинная старше любого договора. Значит, на Долгую ночь один из двух домов останется без слова и без лица. Значит, война. И воевать они будут не собой, они будут воевать углями. Ты знаешь, сколько углей сгорает в один военный год?

— Не знаю.

— И я не знал. — Он смотрел в огонь. — У меня сестра была высшей меры. Дом взял ее в двенадцать, вернул в двадцать один. Она весила сорок фунтов и не узнавала мать. Ее звали... — Он осекся и сжал челюсти. — Неважно, как ее звали.

— Почему неважно?

— Потому что имена я больше не беру, — сказал Гвидо резко. — Ни одного. Ты мне свое не говори, слышишь? Не смей. Я тебя буду звать находкой, и всем будет легче.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Пойдешь со мной в дом Ковша. Там метку вычерпывают. Не режут, не жгут, вычерпывают, и через три дня ты пустая и свободная, и никакой войны.

— А чем платят?

Он посмотрел на нее так, будто она наконец сказала что-то умное.

— Ты быстро учишься, находка. — Он кивнул. — Платят тем же, чем всегда. Своим жаром. Из тебя выйдет его доля и твоя тоже, вместе, разделить нельзя. Останешься жива. Мерзнуть будешь всегда.

— Всегда это сколько?

— Всегда, — сказал Гвидо, — это всегда.

Они, наверное, договорились бы. Инга уже прикидывала, что можно из этого выжать и куда деть остальное, и что зиму она видела в Гари только с чужих слов.

Но у верб остановились три лошади.

Приехали не в темном. В сером, с белой оторочкой, и на седельных сумках был не сокол с расколотым крылом, а замкнутое кольцо с зубцом внутрь.

Их старший спешился и вынул из чересседельной сумки медную чашу.

Инга узнала ее сразу. Такая стояла на помосте в Верхней Гари, только эта была меньше и с ручкой, дорожная.

— Дом Корвель, — сказал Гвидо очень тихо, не поворачивая головы. — Считают тепло. Всех баб от пятнадцати до сорока, ладони на чашу. Находка, у тебя сейчас в ладонях столько, что чаша треснет.

— И что делать.

— То, что уже делала. — Он смотрел прямо перед собой. — В воду. Проточная глушит. Только не беги.

Она встала и пошла.

Не к реке. К сохнущей сети, потом мимо сети к мосткам, потом по мосткам, как ходят люди, у которых там дело. Восемь на вдох. Восемь на выдох. Позади бабу уже подвели к чаше, и та смеялась от страха.

— Эй, — сказал человек в сером.

Инга взяла с мостков ведро.

— Эй, ты.

Она обернулась ровно настолько, насколько оборачивается тот, кого зовут не по адресу, и подняла ведро, показывая: вода, работа, не мешай.

Он пошел к ней.

Дальше было быстро и некрасиво. Она ударила его ведром снизу вверх, попала по подбородку и услышала стук зубов, а потом ее сшибло с мостков боком, потому что Гвидо прыгнул на них обоих и все трое ушли в Стынь.

Вода взяла ее целиком.

Холода снова не было. Была только тяжесть, и муть, и чужие сапоги в двух ладонях от лица, и Инга поняла, что не видит собственных пузырей, и что это, наверное, и значит, что ее сейчас не видно никому.

Гвидо выволок ее ниже переправы, за поворотом, где река делала колено и стояла лодка на цепи. Цепь он сбил ковшом с одного удара, и металл на металле дал звук, от которого заломило корни зубов.

— Греби, — велел он, отплевываясь. — И запиши за собой: лодка это третье. Я тебе все предъявлю.

Они шли по течению в белом. Туман поднялся от воды сразу, как всегда поднимался тут к вечеру, и держался у самых бортов.

— Он придет за мной, — сказала Инга.

— Не придет. — Гвидо работал шестом. — Ты не поняла до сих пор. Он половинный. Он на такой оборот теперь не поднимется, у него нечем платить, ты у него в кармане.

— Значит, он вообще не может...

Она не договорила.

По воде пошел звук, тонкий и сплошной, будто где-то очень далеко тянули стекло по стеклу.

Туман осел.

Он не рассеялся, он лег, как ложится стадо, и на бортах лодки проступила изморозь. Инга видела, как она идет по мокрому дереву, обгоняя взгляд. Шест примерз к ладоням Гвидо, и тот зашипел и отодрал руки с кожей.

С берега, из белого, потянуло таким холодом, что вода у весла загустела и пошла салом.

Гвидо очень медленно поднял голову.

— Это не он, — сказал он. — Находка. Это не он.

На корме лодки садился иней.

И тогда с берега ее позвали. Вслух, спокойно, чуть насмешливо, женским голосом.

— Инга.

Она сидела не шевелясь.

Свое имя в этом мире она не называла никому. Ни паромщику, ни бабе у белья, ни Гвидо, который запретил его говорить.

Знал его только один.