Глава 3. Красная лента

Ее рука уже лежала на засове, когда Виго взял ее сзади.

Он не рванул. Он просто сложился вокруг нее, как складывается капкан, одна ладонь поперек живота, вторая на рот, и оторвал от двери так, что ноги проехали по половицам.

Мила укусила его.

Она укусила по-настоящему, до крови, и он не убрал руку и не издал ни звука.

— Милослава, — сказал голос за дверью. — Не молчи. Я замерз.

Мила задергалась. Внутри у нее стоял вой, и вой был не от страха, а от чего-то гораздо худшего: тело шло к этому голосу само, как идет к теплу, и головы не спрашивало.

Виго опустился с ней на пол, к печи, и держал.

— Ты не ешь лук, — сказал голос спокойно, будто продолжал давний разговор. — Ты спишь на левом боку. У тебя шрам под правым ребром, тонкий, аппендицит, тебе было одиннадцать. Ты боишься лифтов и не боишься собак. У тебя на кухне стоит синяя банка, и в ней гречка, а на банке написано сахар, и ты каждый раз смеешься.

Каждое слово входило ровно.

Не как воспоминание. Как гвоздь, который попадает в старую дырку и садится по самую шляпку.

Мила перестала дергаться.

— Вот, — сказал голос удовлетворенно. — Слышишь? Никто в мире не знает тебя, кроме меня. Ты сейчас пустая, Милослава. Я твоя память. Открой дверь, и я верну тебе тебя.

Ладонь Виго на ее рте пахла кровью и смолой.

— Ты сама попросила меня сюда привезти, — сказал голос. — Ты неделю меня уговаривала. Ты сказала, что должна увидеть третий кордон своими глазами, иначе сойдешь с ума. Я не хотел ехать. Я знал, чем тут пахнет.

Пауза.

— А теперь ты в избе у зверя и не помнишь даже, как тебя зовут.

Виго закрыл глаза.

— Ладно, — сказал голос буднично. — Я не буду ломать дверь. У меня нет привычки лезть в берлогу с одним ножом. Я приеду с бумагой, что она моя жена, и с людьми, у которых есть ружья и разрешения. И в этот раз, изгнанник, я знаю дорогу.

Снег скрипнул под ногами. Раз, другой, ровно, без спешки.

Виго убрал руку.

Мила отползла от него к стене и села, прижавшись к бревнам затылком.

— Пусти меня к окну.

— Нет.

— Я хочу увидеть его лицо.

— Не увидишь, — сказал Виго. — Он не пойдет мимо окна. Он не дурак.

Он поднялся, налил в кружку воды, поставил рядом с ней на пол и сел на чурбак, свесив руки между колен. На тыльной стороне левой у него отпечатались ее зубы, и кровь шла двумя тонкими полосками.

— Ты его знаешь, — сказала Мила.

Он смотрел в пол.

— Виго. Ты его знаешь.

— Да.

— Это он? Тот, кого ты вывел?

Виго поднял голову. Мила уже начала привыкать к тому, что у него не меняется лицо, и научилась смотреть на зрачки.

Зрачки стояли во весь глаз.

— Ая наболтала, — сказал он.

— Ая наболтала. — Мила подтянула колени. — Девять лет назад чужой зашел за кордон. Круг решил закрыть. Ты вывел его тропой. Весной он вернулся с капканами, и в третий капкан попал тринадцатилетний мальчик, который двое суток не мог позвать, потому что в шкуре нет слов. Это правда?

— Правда.

— И это тот же человек. За дверью.

— Да.

Мила задышала.

— И он мой муж.

— У тебя нет кольца, — сказал Виго.

— У меня есть след от кольца.

— След это не кольцо.

Она засмеялась, коротко и некрасиво, и от этого смеха у нее заболела голова.

— Как его зовут? — спросила она.

Виго молчал.

— Виго. Девять лет ты за это держишь метку. Ая сказала, ты молчал под ножом. Молчал на Кругу. Что тебе стоит сказать это сейчас мне, когда он стоял в семи шагах и звал меня по имени?

— Дорого, — сказал Виго.

— Ты все время говоришь это слово.

— Потому что тут все стоит денег, — сказал он. — Просто не всегда своих.

Под утро он вышел.

Мила стояла у окна и дышала в протаявшую монету, пока не заболела скула.

Виго обошел избу по кругу, широко, не приближаясь к чужому следу. Присел у поленницы. Долго сидел там, опустив голову к самому снегу, и Мила видела, как у него ходят плечи, будто он не смотрит, а слушает носом.

Потом встал и пошел вверх по склону, к дороге.

Вернулся он через час, злой.

— Он стоял у поленницы два часа, — сказал Виго, стряхивая иней с рукавов. — До того, как позвал. Курил.

Он выложил на стол окурок. Тонкий, белый, с золотым ободком у фильтра, и такой чистый и городской, что в избе от него стало неприлично.

— Слушал нас, — сказала Мила.

— Ждал, пока ты уснешь. — Виго сел. — Он думал, ты выйдешь сама. Ночью, тихо, к своему.

— А потом?

— А потом он понял, что ты не выйдешь, и стал говорить вслух.

Мила взяла окурок двумя пальцами и покатала. Ничего. Пустое место в форме привычки.

— Ты дошел до дороги?

— Дошел.

— И?

Виго помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: он думает, говорить или нет, и решает говорить.

— Он пришел не с реки, — сказал он. — Он пришел сверху, от поворота. И там, за поворотом, где перемет, стоит машина.

Мила подняла голову.

— Черная?

— Черная.

— Целая?

— Целая, — сказал Виго. — Правое крыло помято и фара разбита. А так целая. Заведется.

Он посмотрел на нее.

— Он не искал тебя, Мила. Он тут все эти дни. Он просто ждал, когда ты выйдешь на снег и станет понятно, жива ты или нет.

Ая пришла на рассвете и не постучала.

Она распахнула дверь ногой и встала на пороге, ровно на границе, где кончались сени и начиналась изба, и дальше не пошла ни на палец.

От нее шел пар. Куртка была расстегнута, волосы мокрые, и было видно, что она бежала долго.

— Я его слышала, — сказала она.

Виго стоял у печи спиной.

— Я лежала за поленницей и слышала все, — сказала Ая громче. — Виго. Обернись.

Он не обернулся.

— Виго. Виго. Виго. — Она била этим именем, как палкой в дверь. — Это он. Тот самый. Я по спине поняла, я его весной видела в оптику, я его спину до смерти помнить буду. Скажи имя.

— Иди домой, Ая.

— Скажи имя! — Голос у нее сорвался и стал детским. — Я четыре года ем то, что сама поймала, чтобы ты дожил до Круга и сказал одно слово. Одно слово, ты понимаешь? Не подвиг. Не кровь. Слово.

Виго повернулся.

— Если я его скажу, — произнес он, — Кайдан пойдет за ним по бумагам и по адресу. И найдет не только его.

— И правильно! — крикнула Ая. — Всех найдет!

— Вот именно, — сказал Виго.

Ая осеклась.

Она стояла на пороге, тощая, мокрая, дышала ртом, и Мила вдруг увидела ее очень ясно: девятнадцать лет, четыре зимы голода, брат, которого держали, пока Марча считала, и вся жизнь, сложенная в одно слово, которого ей не дают.

Бесит, подумала Мила. Господи, как она бесит.

И как же она права.

— Ветров, — сказала Мила.

В избе стало тихо.

— Даниил Сергеевич Ветров, — сказала Мила ровно. — Бумаги на машину. Они у меня в сумке, мокрые, но читаются.

Ая не двинулась.

У нее только медленно поднялись брови, будто ей дали то, чего она просила, и оказалось, что она не знает, куда это девать.

— Ты чего, — сказала она хрипло. — Ты чего, дура.

— Забирай и иди, — сказала Мила.

Ая посмотрела на Виго.

Виго смотрел на Милу, и в первый раз за все дни на его лице что-то было. Мила не поняла что. Похоже на то, как смотрят на человека, который поднял с земли гранату, думая, что это яблоко.

— Ая, — сказал он. — Постой.

— Поздно, — сказала Ая.

И побежала.

Дверь мотнулась. С крыши сошел пласт снега и ударил в сугроб мягко, как тело.

— Ты только что его убила, — сказал Виго.

— Он привез меня сюда и бросил в реке.

— Может быть.

— Он вернулся сюда с капканами и убил ребенка.

— Да.

— Тогда почему у тебя такое лицо? — Мила встала. — Почему ты стоишь так, будто я тебя ударила?

Виго подошел к печи, отодвинул ногой чурбак и присел на корточки у половиц.

— Потому что я вывел за кордон не одного человека, — сказал он.

Он поддел ногтем доску. Доска вышла легко, как выходит то, что вынимали много раз.

Под ней лежал сверток из промасленной тряпки.

Виго развернул его на колене.

Внутри было немного. Гильза. Складной ножик с треснувшей щечкой. И лента.

Красная, узкая, атласная, выгоревшая с одной стороны до розового, а с изнанки все еще яркая. Она была завязана в бант, старый, слежавшийся, и бант держал форму сам, без узла.

Мила смотрела на нее.

В кармане у нее лежал ключ с биркой три К, и он был продет в такую же ленту, только новую, и красную с обеих сторон.

— Их было двое, — сказал Виго. — Он и девчонка. Лет двенадцать. Она заблудилась в дождь и вышла к нам первой, и я держал ее у себя четыре дня, потому что перевал закрыло водой.

Он говорил в пол.

— Круг решил закрыть обоих. Марча считала. Ждан сказал слово, и Кайдан пошел делать. А я взял их ночью и вывел тропой, и на выходе она сняла с косы ленту и отдала мне. Сказала, чтобы я не забыл, как ее зовут.

— И как ее звали? — спросила Мила.

Виго поднял на нее глаза.

— Я не забыл, — сказал он.

Гильза лежала на тряпке отдельно от всего, латунная, тусклая, с прозеленью у капсюля.

— А это чье? — спросила Мила.

Виго посмотрел на ее пальцы так, будто она подняла со стола не гильзу, а его самого.

— Это с того места, где закрыли мальчика, — сказал он. — Я пришел туда на третью ночь, когда снег присыпал, и вытаял ее дыханием из-под наста. Меня туда не звали. Меченому там стоять нельзя.

— Зачем ты ее держишь?

— Лента это то, что я сделал, — сказал Виго. — А гильза это то, что из этого вышло. Одно без другого не носят, иначе очень быстро становится, что ты хороший человек.

Мила очень медленно села на лавку.

В избе было жарко. Печь трещала. За стеной, шагах в двухстах, скрипел под кем-то снег, и она слышала этот скрип отчетливо, каждый шаг, и еще она слышала, как в поленнице оседает полено, и как ветер идет верхом по ельнику, и как у Виго стучит сердце, часто, совсем не так, как у человека, который спокоен.

Она сидела в одной рубахе. Дверь стояла нараспашку. Из сеней тянуло морозом.

Ей не было холодно.

— Виго, — сказала она.

Он молчал.

— Виго, посмотри на меня.

Он посмотрел.

Мила подняла левую руку и повернула к свету. Белая полоска на безымянном. Тонкая, ровная, там, где кожа не видела солнца.

— Скажи, что я не была здесь раньше, — сказала она.

Он не сказал.

Он встал, подошел и сделал то, чего не делал ни разу за четыре дня: взял ее руку в свои. Ладони у него были горячие, как печные камни, и жесткие до неприличия, и Мила почувствовала, как у нее по спине пошло вниз что-то теплое и совершенно неуместное.

Он смотрел не на нее. Он смотрел на белую полоску.

— След от кольца свежий, — сказал он. — Ему меньше недели.

— И что это значит?

— Это значит, что кольцо сняли недавно. — Он отпустил ее руку. — Или сорвали.

Он подошел к косяку, взял нож и сделал зарубку. Девять рядов по десять и семь.

— Три, — сказал он.

— Три дня, — повторила Мила.

— Три дня, и Круг. — Виго убрал нож за голенище. — Слушай меня внимательно, потому что второй раз я объяснять не стану. На Кругу тебя либо возьмут под руку, либо закроют. Под руку берут через кровь: тот, кто берет, режет себе ладонь, и ты слизываешь. После этого ты его и он за тебя отвечает горлом. Марча пишет это в счет, и назад не отыграешь.

— Тогда возьми меня ты.

— Не могу, — сказал Виго. — У меня нет руки. У меня метка. Я дырка в списке.

Он произнес это спокойно, чужими словами, и Мила узнала слова Аи и поняла, что он их тоже когда-то слышал.

— Значит, кто?

— Кайдан, — сказал Виго. — Или Ждан.

— А если я не хочу?

— Тебя не спросят.

Мила встала и подошла к двери в сени. Ветер шел низом, гнал белую крупу через порог, и крупа таяла на теплых половицах, не долетая до печи.

— Ая унесла имя, — сказала она. — Через час его будет знать Кайдан. Через два в город пойдут по адресу.

— Да.

— Ветров приедет с ружьями и бумагой.

— Да.

— И оба они приедут за мной.

— Да, — сказал Виго.

Мила закрыла дверь и задвинула засов.

Потом обернулась.

Виго стоял посреди избы, и в опущенной руке у него была красная лента.

— Ты сказал, что не забыл, как ее зовут, — сказала Мила. — Скажи мне.

Он поднял ленту и посмотрел на нее так, как смотрят на счет, который придется оплатить весь и сразу.

— На Кругу, — сказал он.