Глава 2. Четыре зарубки

Сумка нашлась в сенях, под перевернутым корытом, и была мокрая насквозь.

Мила вытряхнула ее на стол и разложила все по одному, как раскладывают пасьянс.

Пропуск в мягком чехле, картон разбух, но имя читалось: Мила. Фамилию съела вода, осталось только В и хвост от последней буквы.

Тюбик помады. Она открутила, посмотрела на цвет и подумала: не мой. И тут же поняла, что не знает, какой мой.

Бумаги на машину, в файле, почти сухие. Владелец: Ветров Даниил Сергеевич.

Мила прочитала это имя четыре раза.

Ничего.

Ни тепла, ни холода, ни даже раздражения. Пустое место в форме человека.

Последним со дна вывалился ключ. Не от машины. Обычный дверной, длинный, с бородкой, новый, еще с заводским блеском, и на красной ленте, продетой в ушко. На ленте маркером было написано: 3К.

Мила положила ключ на ладонь и долго смотрела.

Третий кордон, сказал Виго. Далеко, сказал Виго.

Она сунула ключ в карман штанов, которые ей выдали, и штаны были мужские, подвернутые трижды.

Двор скрипнул.

Мила выглянула в сени.

За открытой дверью, шагах в семи от крыльца, на еловом пне сидела девушка и болтала ногой.

Лет девятнадцать, не больше. Тощая, в короткой куртке не по погоде, без шапки. Волосы белые, почти как снег, обрезаны ножом до плеч. У ног стоял мешок.

Она увидела Милу и просияла так, будто ждала ее всю жизнь.

— О, — сказала она. — Живая. Проиграла.

— Что проиграла?

— Спорила, что ты помрешь к третьему утру. — Девушка сунула руку в мешок, достала сухарь и захрустела. — Ты страшная. Тебе кто-то говорил?

— Пока нет.

— Ну вот я. — Она откусила еще. — У тебя рожа зеленая и глаз черный. Тебя мордой об руль приложило, да?

— Ты кто?

— Ая.

— Просто Ая?

— А тебе паспорт показать? — Она спрыгнула с пня, подошла на два шага и остановилась ровно на границе вытоптанного снега, будто там была стена. — Иди сюда. С крыльца сойди.

Мила не двинулась.

— Ты в дом не заходишь, — сказала она.

Ая перестала жевать.

— Не захожу.

— Почему?

— Потому что под крышу к меченому не входят, — сказала Ая скучным голосом, как читают табличку. — Не кормить, не пускать, не звать по имени. Три вещи. Первые две я держу.

— А третью нет.

— А третью нет. — Ая улыбнулась, и улыбка вышла нехорошая, взрослая. — Мне не жалко. У меня еще много.

— Много чего?

— Лет. — Она мотнула головой в сторону избы. — Он тебе сказал уже? Кто позвал по имени, тот берет год. Год без доли. Это значит, я всю зиму жру то, что сама поймала, и мне не дают из общего, даже если я подохну на снегу у них на глазах. У меня четыре таких года. Пятый начну на оттепель.

— Зачем?

Ая посмотрела на нее длинно.

— Не твое дело, падаль с обрыва.

— Меня зовут Мила.

— Я знаю, как тебя зовут, — сказала Ая. — Я под этой дверью три ночи стою.

Она пнула мешок ногой, и мешок мягко завалился набок.

— Тут соль, крупа и жир. Скажи ему, что от Марчи.

— От Марчи?

— От старшей. Она ведет счет родам и на нее закон не пишут. Она может послать хоть черту. — Ая пожала плечами. — Ну и скажи еще, что Кайдан велел ему сидеть тихо. Он не станет слушать, но я скажу, и с меня спрос сойдет.

— Кайдан это кто?

— Ловчий. Ходит по лесу за старшего. Старший это Ждан, но Ждан по снегу больше не ходит, у него бедро битое. — Ая начала загибать пальцы, и в этом было что-то издевательски-детское. — Ждан решает. Кайдан делает. Марча считает. Остальные слушают. Все, я тебе стаю рассказала, теперь ты умная.

— А Виго?

— А Виго никто, — сказала Ая. — Виго это дырка в списке.

Ветер прошел низом, погнал сухую крупу по насту.

— За что? — спросила Мила.

Ая молчала долго.

— Он человека вывел, — сказала она наконец. — Девять зим назад. Чужой человек зашел за кордон и увидел то, что видеть нельзя. По закону такого либо берут под руку, и тогда за него отвечают головой, либо закрывают. Круг решил закрыть. А Виго вывел его тропой и отпустил.

— И что?

— И то, что человек вернулся, — сказала Ая ровно. — Весной. Не один. С людьми, с железом и с капканами, потому что рассказал, где видел волка размером с теленка.

Она смотрела мимо Милы, на дверь избы.

— В третий капкан попал мой брат. Нырок. Ему было тринадцать. — Пауза. — Он висел там двое суток в шкуре. А в шкуре нет слов, понимаешь? В шкуре есть только уши. Он не мог позвать. Он мог только слушать, как мы ходим мимо.

Мила почувствовала, как у нее самой заледенели пальцы.

— Мы нашли на третьи сутки, — сказала Ая. — Он уже не вернулся. Кто больше девяти суток в шкуре, тот назад не выходит совсем, но брату хватило трех, он был мелкий. Его закрыли свои же. Марча считала, я держала.

Она отряхнула с ладоней сухарные крошки.

— Вот за что.

— Тогда почему ты зовешь его по имени? — спросила Мила. — Если ненавидишь.

Ая усмехнулась.

— Потому что имя того человека он так и не сказал, — ответила она. — На Кругу молчал, под ножом молчал, девять лет молчит. А мертвые не говорят вообще. Так что пусть живет и дойдет до Круга. Я его дотащу, если надо, за шкирку. И там он или скажет, или сдохнет.

Она подняла воротник.

— Он тебя не отдаст, — сказала она уже другим тоном, тише. — Я по нему вижу. И это плохо для тебя, слышишь? Он девять лет ничего не хотел. А теперь захотел, и ты в этом виновата одним своим запахом.

— Каким запахом?

Ая посмотрела на нее как на дуру.

— Уходи из-под его крыши, — сказала она. — Пока по-хорошему.

И ушла в снег, не оборачиваясь, легко, будто шла по полу.

К обрыву Мила пошла в полдень, когда стало светло.

Виго с утра ушел смотреть петли и сказал вернуться к темноте. Про день он ничего не говорил. Мила аккуратно объяснила себе это так, что запрета не было, и понимала, что врет.

Река нашлась по излому деревьев.

Полынья уже затянулась серым, и от машины не осталось ничего, кроме черной дуги в наледи. Мила прошла по берегу, потом полезла наверх, туда, где над обрывом висела дорога.

Дорогу перемело, но колея угадывалась.

На повороте, у самой кромки, стояла береза.

Кора на ней была содрана широкой полосой на высоте бедра, и в задире, в мокрой белой древесине, засела краска.

Черная.

Мила стояла и смотрела на эту черную полоску, и очень медленно, как всплывает бревно, до нее доходило.

Ее машина была белая. Она помнила белое крыло у полыньи.

Значит, здесь стояла вторая машина. И вторая машина ударила первую в правый бок, потому что содрано было справа по ходу.

И правая дверь потом оказалась открыта.

— Не трогай.

Мила выпрямилась.

Их было трое. Они стояли полукругом на дороге, и она не слышала, как они подошли, а снег был по колено, и не услышать было нельзя.

Тот, что говорил, стоял в середине. Немолодой, лет пятидесяти, короткая борода в седине, глаза светлые, как у Виго, но спокойнее. Он был без шапки и без перчаток, и его это не беспокоило.

— Здравствуй, — сказал он. — Ты Мила.

— Ты Кайдан.

Он чуть склонил голову, будто одобрил.

— Уже рассказали.

— Ая.

— Ая, — согласился он без удивления. — Отойди от березы, дочка.

Он не повысил голоса.

Он даже как будто снизил его, и что-то в этом низком вошло Миле под колени и потянуло вниз, и она сделала полшага назад раньше, чем решила это сделать. Плечи опустились сами. Взгляд поехал в снег.

Мила поймала себя на этом и разозлилась так, что зазвенело в ушах.

Она заставила себя поднять голову.

Кайдан смотрел на нее очень внимательно.

— Надо же, — сказал он тихо.

— Что?

— Ничего. — Он шагнул ближе. — Слушай меня, Мила. Ты попала туда, где тебя быть не должно. Я не хочу тебе зла. Но у нас закон один на всех, и он простой. Чужой человек живет тут под чьей-то рукой или не живет. Под рукой значит, что кто-то из нас говорит на Кругу: она моя, и если она откроет рот в городе, то мне вырежут горло вместо нее. Понимаешь цену?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он кивнул. — Тогда пойдем. Марча тебя посмотрит, а на оттепель Круг решит.

— Я не пойду.

— Пойдешь, — сказал Кайдан.

И снова это низкое, но теперь оно легло на нее целиком, как мокрая шкура, и колени согнулись до конца, и Мила села в снег и не смогла встать.

— Кайдан.

Виго вышел из ельника слева.

Он шел не быстро. В руке у него была связка петель и заяц, и он бросил и то и другое в снег, не глядя.

— Отпусти, — сказал он.

— Ты знаешь, что я не с тобой говорю, — ответил Кайдан ровно. — Меченые не в счете.

— Знаю. Отпусти.

Кайдан вздохнул и сказал одно слово, короткое, почти ласковое.

Мила не разобрала его. Но она увидела, как Виго дернуло.

Его повело вбок, будто по льду, и он поставил ногу шире, и еще шире, и остался стоять. Из левой ноздри у него потекло, темно и быстро, по губе, по подбородку, на снег. Он не вытер.

— Отпусти, — сказал он в третий раз, и голос был совершенно спокойный.

Двое за спиной Кайдана переступили.

Кайдан поднял ладонь, и они замерли.

— Девять лет, — сказал он с чем-то похожим на усталость. — Девять лет ты жрал мышей и молчал. И на четвертый день до срока ты берешь под крышу человека. Опять человека, Виго. Ты хоть слышишь, как это звучит?

— Слышу.

— Она была одна в машине?

Пауза вышла короткая, но Мила ее поймала.

— Одна, — сказал Виго.

— Врешь, — сказал Кайдан без злости. — Ладно.

Он отпустил.

Мила поняла это по тому, что воздух вдруг стал дешевым, и она встала, и ноги были как чужие.

— На оттепель Круг, — сказал Кайдан. — Придешь сам. Приведешь ее сам. Если не придешь, я приду за вами обоими, и это будет другой разговор. — Он повернулся уходить и обернулся через плечо. — И вытри лицо. На тебя смотрит женщина.

Обратно шли молча.

У крыльца Виго наконец вытер кровь снегом.

— Я тебе сказал не выходить, — сказал он.

— Ты сказал не выходить ночью.

Он посмотрел на нее, и Мила первый раз увидела, как он злится по-настоящему: у него не изменилось лицо, вообще ничего, только зрачки стали больше, до самого края.

— Ты права, — сказал он. — Я сказал неточно. Больше не выходи никогда.

— Там на березе черная краска, — сказала Мила. — Меня столкнули.

Виго замер на секунду.

Всего на одну.

— Иди в дом, — сказал он.

Вечером он взял нож и сделал на косяке зарубку.

Мила сидела на лавке и считала.

Девять рядов по десять. В последнем ряду было шесть.

— Четыре, — сказала она.

— Что?

— До оттепели четыре дня. Ты режешь по одной в день, значит четыре.

Виго убрал нож.

— Умная, — сказал он, и это прозвучало не как похвала, а как диагноз.

— Что будет на Кругу?

— Меня примут обратно или закроют.

— А меня?

Он не ответил.

Мила подождала, потом достала из кармана ключ на красной ленте и положила на стол между ними, стуком.

— Это было в моей сумке, — сказала она. — Тут написано три К. Виго, я сюда ехала. Не заблудилась. Ехала.

Он смотрел на ключ и не брал.

— Спать, — сказал он.

Ночью Мила проснулась не от звука.

Она проснулась от того, что дом изменился. Печь трещала так же, ветер шел так же, но воздух стал тесным, будто в избе прибавился еще один человек.

Она открыла глаза.

Виго стоял посреди комнаты. Босой, в штанах. Он смотрел на дверь и не двигался, и от него шло что-то такое, отчего у Милы поднялись волосы на руках.

За дверью, у самого порога, стоял кто-то.

Не Ая.

— Виго, — сказал голос.

Мужской. Спокойный. Без всякой издевки, без надрыва, будто человек зашел в контору по делу и знает, что ему не откажут.

И русский этот голос был какой-то слишком гладкий, городской, и от этого страшнее, чем любой вой.

— Открой, — сказал он. — Я замерз.

Виго не шевельнулся.

— Я знаю, что она у тебя, — сказал голос. — Я видел вашу поленницу с реки. Отдай мне мою жену, и я уеду. Я даже не скажу, где тебя искать.

Мила села.

Сердце шло так, что было слышно ушами.

— Милослава, — позвал голос, и на этом слове дом словно качнуло. — Милослава Ветрова. Я знаю, что ты слышишь. Ты меня знаешь.

И Мила с ужасом поняла, что уже стоит на полу босыми ногами.

И идет к двери.