Глава 3. Условие, которого она не ждала

Оля вышла на крыльцо, чтобы мать не слышала, и нажала зеленую кнопку.

– Оль! – Голос у Кости был легкий, почти веселый. – Оль, привет. Ты письмо получила?

– Получила.

– Ну вот и славно, что получила. – Он выдохнул в трубку. – Слушай, ты только не пугайся, ладно? Я сам утром прочитал, чуть машину в кювет не пустил.

Оля молчала. Во дворе капало с крыши сарая, ровно, по одной капле в секунду, в железное корыто.

– Оль, ты тут?

– Тут.

– Короче. Я все выяснил уже, я с юристом говорил. Это ерунда полная. Мама болела, ты же понимаешь. У нее последний год вообще каша в голове была, ты сама видела. Она то плакала, то ругалась, то меня Володей называла.

– Она называла тебя Володей два раза, – сказала Оля. – Спросонья.

– Ну неважно! Оль, ну какая разница. Смысл в том, что она была не в себе, и любой суд это увидит. Я не хочу до суда доводить, честно. Это деньги, время, нервы. Мы же не чужие.

Капля упала в корыто.

– Оль, я предлагаю по-человечески. Приезжай в субботу, посидим, все обсудим. Ты напишешь отказ у нотариуса, там пять минут дела, я тебе двести тысяч отдам сразу, наличкой. Двести. Это нормальные деньги, ты на них квартирку снимешь, оденешься, зубы сделаешь.

Оля посмотрела на свои руки.

Двести тысяч. Дом на Береговой стоил три двести, может, три пятьсот, она знала это, потому что в прошлом году соседи через два двора продали похожий и весь поселок неделю обсуждал цену.

– Ты сказал, зубы сделаешь.

– Ну а что? Ты жаловалась на шестерку. Я помню, между прочим.

Он помнил про шестерку.

– Костя, – сказала Оля. – Ты в марте вынес мой чемодан в прихожую.

– О господи. Оль. Ну опять.

– Ты сказал, дом сожрет все и никому не нужен.

– Так он и не нужен! – Костя даже обрадовался. – Вот именно! Оль, ну зачем он тебе? Ты что, там жить будешь? Одна? С печкой? Ты воду таскать будешь?

– Я восемь лет таскала.

Пауза.

– Ладно, – сказал он другим голосом, ниже. – Ладно, я понял. Ты обиделась и решила меня наказать. Имеешь право. Только ты, Оль, подумай хорошенько: тебе с этим жить. Ты у больной старухи из-под носа дом увела, и все в поселке будут это знать.

– Я никого ни у кого не уводила.

– Ага. А в сентябре нотариус к ней сама приехала, да? Просто мимо шла?

Оля стояла и слушала капли.

– В сентябре, – сказала она, – ты в последний раз был у матери в июле. Двадцать шестого. Привез арбуз и уехал через сорок минут, потому что в пробку не хотел попасть.

Костя молчал секунды три.

– В субботу я приеду, – сказал он. – Не дури.

И отключился.

***

К нотариусу она поехала в понедельник, первым автобусом.

Контора была на втором этаже над салоном сотовой связи. В приемной сидела девочка лет двадцати и три женщины в очереди, все с папками. Оля пришла с паспортом в пакете, потому что сумка была одна, приличная, и она побоялась ее помять.

Земцова Татьяна Аркадьевна оказалась полной женщиной за пятьдесят, в очках на цепочке, с быстрыми руками.

– Тихонова? Садитесь. Паспорт.

Оля села, положила паспорт на стол.

Нотариус читала, сверяла, что-то отмечала, потом сняла очки и посмотрела на нее внимательно, первый раз за все время как на человека.

– Ну что. Расскажу, как было, вам полезно знать.

– Расскажите.

– В сентябре мне позвонили. Женский голос, медленный, тяжелый, я сначала подумала, пьяная. Она сказала: приезжайте, я плачу, только не в среду, в среду невестка дома.

Оля опустила глаза на пакет.

– Я выехала двадцать второго. С помощником и двумя свидетелями, соседка ваша и, если не путаю, почтальон.

– Галина Ивановна.

– Возможно. – Земцова надела очки. – Я обязана была убедиться, что человек понимает, что делает. Мы беседовали сорок минут. Она отвечала медленно, но точно. Назвала дату, год, президента, свой адрес, сколько стоит хлеб. Назвала имя сына и сказала, что сын жив, здоров, работает в городе и в помощи не нуждается. Все запротоколировано, есть справка из диспансера, есть заключение врача от того же числа. Я вам это говорю, потому что оспаривать будут.

– Он сказал, она была не в себе.

– Все так говорят. – Нотариус пожала плечами. – На моей практике из десяти таких дел выигрывает одно, и то когда бабушка реально не помнила своего имени. Ваша Вера Павловна помнила все.

Она достала папку.

– Итак. Дом жилой, площадь шестьдесят четыре и три, и участок двадцать одна сотка, Береговая, восемнадцать. Наследник по завещанию один: вы. Обязательной доли у сына нет, он трудоспособен, не пенсионер, не инвалид, так что тут все чисто.

Оля кивнула. Она смотрела на папку.

– Скажите, – сказала она. – А почему она мне не сказала?

– Об этом я не знаю. Люди часто не говорят. Боятся, что откажетесь или что проговоритесь.

– Я бы не отказалась.

– Вот и она, наверное, так решила.

Земцова перевернула лист.

– Теперь второе. Читайте вот здесь, пункт четвертый.

Она развернула к Оле копию завещания и постучала пальцем.

Оля наклонилась.

Текст был напечатан крупно, буквы прыгали.

Настоящим возлагаю на наследника Тихонову Ольгу Сергеевну исполнение за счет наследственного имущества обязанности предоставить моему сыну, Тихонову Константину Владимировичу, право пожизненного безвозмездного пользования жилым помещением, а именно комнатой площадью двенадцать целых четыре десятых квадратных метра, расположенной...

Оля дочитала. Подняла голову.

– Что это значит?

– Это завещательный отказ, – сказала нотариус спокойно. – Штука редкая, но законная. Собственник дома вы. Продать, подарить, заложить, прописать кого хотите: тоже вы. Но ваш бывший супруг имеет право проживать в одной комнате. Пожизненно. И это право сохраняется, даже если вы продадите дом. Новый хозяин получит его вместе с жильцом.

В кабинете было душно. Где-то за стеной работал перфоратор.

– Пожизненно, – повторила Оля.

– Пожизненно. Отказаться от этого права он может только сам, письменно, у меня в кабинете. Заставить его нельзя.

– Какая комната?

Земцова заглянула в бумагу.

– Тут указана вторая от входа, окно во двор. По плану БТИ помещение номер три.

Оля знала, какая это комната.

Это была комната Веры Павловны. Та самая, где восемь лет стояла кровать со снятой боковиной, где на стене остались две дырки от поручня и где на полу до сих пор светлел прямоугольник.

Она сидела и смотрела на пункт четвертый.

Она вдруг очень ясно увидела, как это было. Как свекровь лежала и медленно, по слогу, выдавливала из себя условия, и как нотариус переспрашивала, а Вера Павловна злилась, что переспрашивают. Она отдала дом той, кто вставал в четыре. И оставила сыну угол, чтобы он не остался на улице, потому что мать есть мать.

И еще она сделала так, чтобы они оказались под одной крышей. Специально. Вера Павловна ничего не делала случайно.

– Вот же вредная старуха, – сказала Оля вслух.

Нотариус сняла очки.

– Что?

– Ничего. Извините.

Оля помолчала.

– Татьяна Аркадьевна. А он может туда въехать прямо сейчас?

– Формально право у него возникает с открытия наследства. Но и вы собственник с того же дня, свидетельство только подтверждает. Дом ваш уже сегодня, просто бумага будет в сентябре.

– А если он меня не пустит?

– Вызывайте участкового и показывайте вот это. – Земцова постучала ногтем по папке. – И запомните: право пользования комнатой не дает права менять замки, выносить вещи и распоряжаться участком. Участок, сарай, огород, баня, все хозяйство: ваше.

Оля кивнула.

– И совет, бесплатный. Соберите все, чем можете подтвердить, что ухаживали за ней. Чеки из аптеки, рецепты, выписки, соседей, у кого память хорошая. Если он пойдет в суд, вам это очень пригодится.

– У меня чеки есть, – сказала Оля. – Все восемь лет.

Земцова посмотрела на нее поверх очков.

– В смысле все?

– В коробке из-под сапог, на веранде. Я отчитывалась перед ним за каждую тысячу, вот и складывала.

Нотариус помолчала.

– Ольга Сергеевна, – сказала она. – Вы даже не представляете, что вы мне сейчас сказали.

***

Она подписала заявление о принятии наследства, заплатила пошлину и вышла на улицу в половине двенадцатого.

Пахло мокрым асфальтом. По дороге ехал грузовик с прицепом, и в луже качалось небо.

Оля прошла квартал, села на лавку у автостанции и достала телефон.

Восемь пропущенных. Все Костя.

Пока она смотрела на экран, пришло сообщение. Не от него.

Незнакомый номер, длинный текст, она открыла и стала читать.

Оля, здравствуйте. Это Инна. Я знаю, что не имею права вам писать, но я не могу молчать, поэтому напишу как женщина женщине.

Я понимаю, вам было тяжело. Но поймите и вы: Костя потерял мать. Он единственный сын. Этот дом строил его дед, там он вырос, там его детские фотографии на стене в рамках. Вы прожили там восемь лет, и никто не отрицает вашего труда, за него вам огромное спасибо, честно. Но труд оплачивается, а дом это память. Костя готов вам заплатить, и заплатить хорошо, он мне сам говорил, что чувствует себя обязанным.

Подумайте о своей совести. Вы же не хотите, чтобы люди говорили, что вы воспользовались беспомощной женщиной.

Оля дочитала до конца. Перечитала одну строчку: за него вам огромное спасибо, честно.

Она не заплакала и не разозлилась. Она просто заметила, что сидит на холодной лавке в мокром пальто и что у нее замерзли пальцы, и убрала руки в рукава.

Потом телефон зазвонил.

– Да, – сказала она.

– Ну что, – сказал Костя. – Была у нотариуса?

– Была.

– И как, объяснили тебе про четвертый пункт?

Оля выпрямилась.

– Объяснили.

– Ага. – Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то новое, спокойное и нехорошее. – Мне тоже объяснили, еще в пятницу. Я, знаешь, сначала расстроился. А потом сел, подумал и понял: мама-то умная была. Она нам обоим оставила.

– Костя.

– Ты не перебивай. Я, Оль, комнату эту брать буду. Я имею право, оно пожизненное, ты его не отменишь. И прописаться там могу.

– Ты живешь в городе.

– Жил. – Он помолчал. – Мы с Инной квартиру сдали. С июня. Ремонтик она в доме уже начала, ты в курсе.

Мимо лавки прошла женщина с двумя сумками, посмотрела на Олю и отвернулась.

– Так что ты выбирай, – сказал Костя. – Или ты пишешь отказ и берешь двести тысяч, или мы въезжаем и живем все вместе. Ты, я и Инна. В одном доме. Долго.

Он выдержал паузу.

– И еще. Ты в дом-то не езди пока. Замки я вчера поменял.