Глава 2. Письмо с обратным адресом

Раскладушка скрипела на каждом вдохе.

Оля лежала на спине, не шевелясь, и слушала, как за стенкой мать разговаривает с телевизором. Телевизор работал с шести утра, потому что мать плохо спала и включала его, чтобы в доме были голоса.

Четыре двадцать. Оля просыпалась в четыре уже сорок один день подряд и каждый раз минуту лежала, пытаясь понять, что ее разбудило.

Ничего ее не будило. Это тело помнило.

Она осторожно села. Раскладушка взвыла.

— Не спишь? — сразу отозвалась мать из-за занавески.

— Сплю.

— Она спит. Чаю поставь тогда.

Дом в Ключах был маленький, две комнаты, из которых одна проходная, и в этой проходной у окна стояла Олина раскладушка. Чемодан жил под ней, потому что шкаф был забит материными вещами с восемьдесят шестого года, и вынуть оттуда что-то означало разговор на три часа с воспоминаниями и слезами.

Герань Оля поставила на подоконник. Мать сказала, что от герани мигрень.

Герань осталась стоять.

***

— Ты в собес ходила?

— Ходила.

— И что?

— Ничего, мам. Я не пенсионерка и не инвалид. Я никто.

Мать поставила чашку.

— Ты не никто, ты дура. Восемь лет чужую бабку обихаживала, а бумажки хоть одной не взяла.

— Какой бумажки?

— Такой! Договор надо было! Оформиться сиделкой, чтоб стаж шел, чтоб платили. Люди вон оформляют.

— Она мне не чужая была.

— Она тебе свекровь. Свекровь, Оля! Мужа нет, свекрови нет, дома нет, ничего нет. Ты хоть понимаешь, что у тебя в трудовой дыра в восемь лет? Кто тебя возьмет?

Оля пила чай.

Мать говорила это каждый день. Не со зла. Мать вообще любила ее той тревожной, злой любовью, которая выходит наружу только в форме упрека, потому что другой формы не выучила.

— Возьмут куда-нибудь, — сказала Оля.

— Куда?

— В магазин.

— В магазине Верка Сомова тридцать лет стоит и еще тридцать простоит.

— Мам.

— Что мам! Я тебе говорила: не езди. Я тебе в самом начале сказала, помнишь? Костя тогда сказал, на месяц, на два. А ты восемь лет.

Оля поставила чашку.

— Сколько у нас за газ вышло?

Мать сразу сбавила тон.

— Три двести.

— Я заплачу.

— Из каких таких.

— У меня есть.

У нее было девять тысяч четыреста. Она знала сумму наизусть, потому что пересчитывала ее каждое утро, как больной пересчитывает таблетки. Восемь лет она не получала зарплату. Костя переводил на карту деньги на хозяйство, и Оля отчитывалась за каждую тысячу, потому что он спрашивал, и она сама так завела, чтобы не думали лишнего. За восемь лет она отложила из этих денег ровно столько, сколько удалось не потратить: экономила на себе, покупала свекрови нормальные памперсы, а себе брала колготки в переходе.

Девять тысяч четыреста.

***

Работу она искала одиннадцать дней.

В Ключах работы не было. В райцентре была, но до райцентра сорок минут автобусом, автобус два раза в день, и первый уходил в семь ноль пять.

Оля ездила. Пекарня, магазин запчастей, столовая при автоколонне, частный садик.

— Опыт есть?

— Восемь лет ухаживала за лежачим человеком после инсульта.

Женщина в отделе кадров подняла глаза.

— А по трудовой?

— По трудовой продавец-кассир. До две тысячи восемнадцатого.

— То есть восемь лет вы не работали.

— Я работала.

— Официально, — сказала женщина мягко, как больной. — Официально, я имею в виду.

В столовой предложили мыть посуду, двенадцать смен, восемнадцать тысяч. Оля согласилась сразу. Заведующая обрадовалась, записала телефон и позвонила через два дня: извините, взяли племянницу поварихи.

В частном садике женщина за столом слушала внимательно, кивала, а потом сказала:

— А знаете, идите вы в сиделки. У нас тут женщина есть, Марина, она этим занимается, у нее заявок больше, чем людей. Платят прилично.

— Нет, — сказала Оля.

Она сказала это быстрее, чем подумала, и сама удивилась.

— Почему?

Оля не ответила.

Она не могла объяснить, что до сих пор просыпается в четыре. Что вчера в аптеке увидела на полке те самые салфетки и стояла над ними две минуты. Что если она сейчас войдет в чужой дом, где в комнате лежит чужая старуха и пахнет тем же самым, она оттуда уже не выйдет никогда, до конца жизни, и это будет уже не выбор, а диагноз.

— Подумайте, — сказала женщина.

— Спасибо.

Она вышла и села на остановке. До автобуса был час сорок.

***

Костя позвонил один раз, на третьей неделе.

— Оль, привет. Ты как?

— Нормально.

— Слушай, тут такое дело. Ты не знаешь, где мамины документы на дом?

— В буфете, нижний ящик, зеленая папка.

— Смотрел. Там нету зеленой папки.

— Значит, есть.

Пауза.

— Оль. Ты ничего не забирала?

Оля посмотрела на свою руку. Пальцы сами собой скручивали край скатерти в жгут. Она разжала их.

— Костя.

— Я не в том смысле. Я просто спрашиваю.

— В нижнем ящике буфета, под клеенкой, зеленая папка с резинкой. Я туда клала все: свидетельство, техпаспорт, квитанции. Копай глубже.

— Ладно. Ладно, посмотрю. — Он помолчал. — Мы там ремонтик небольшой затеяли, ну так, освежить перед продажей. Инна обои выбрала.

— Хорошо.

— Ты не думай, я про деньги помню.

— Ага.

Он отключился.

Оля положила телефон экраном вниз и пошла копать материн огород, хотя копать было еще рано и земля липла к лопате.

Она вскопала четыре грядки. Мать вышла на крыльцо, посмотрела и ушла.

***

Письмо пришло в четверг, шестнадцатого апреля.

Мать принесла его из магазина вместе с хлебом и мукой, положила на стол и сказала:

— Тебе.

Конверт был белый, плотный, с окошком. Обратный адрес напечатан: нотариус Земцова Т. А., город, улица Советская, 14.

Оля вытерла руки о фартук и не взяла его.

— Ну? — сказала мать.

— Что ну.

— Открывай.

— Сейчас.

Она села. Конверт лежал на клеенке между сахарницей и хлебом.

Она уже знала, что там. Костя нашел покупателя, и теперь через нотариуса ее просят подписать бумагу об отказе или еще что-нибудь, потому что она восемь лет была прописана в этом доме. Может, ее выписывают. Может, надо явиться и что-то подписать, и ее подпись это последняя формальность, после которой в доме будут жить чужие люди и клеить обои, которые выбрала Инна.

— Оля.

— Да сейчас, мам.

Она взяла нож, которым резала хлеб, и вскрыла конверт сбоку.

Внутри был один лист.

Уважаемая Ольга Сергеевна, прочитала она. Настоящим уведомляю Вас об открытии наследственного дела номер такой-то к имуществу Тихоновой Веры Павловны, умершей четырнадцатого марта.

Оля дочитала до середины и остановилась.

Вернулась к началу.

Прочитала снова.

Сообщаю Вам, что Вы указаны в качестве наследника по завещанию, удостоверенному мною двадцать второго сентября прошлого года.

Двадцать второго сентября.

Оля подняла глаза и посмотрела в окно, потому что ей нужно было куда-нибудь посмотреть.

Двадцать второе сентября. Она вспомнила этот день, вспомнила сразу и целиком, как будто он лежал сверху и ждал.

В сентябре Вера Павловна отправила ее в райцентр. Сказала, что кончился ее крем, тот самый, в синей банке, который продается только в аптеке на автовокзале. Оля сказала, что купит в среду, когда поедет за лекарствами. Свекровь уперлась: сегодня. Сегодня, и все, езжай.

Они поругались. Оля тогда сказала: вы что, ребенок? А Вера Павловна ответила своим медленным голосом, в котором за восемь лет так и не растаяло железо:

— Езжай. Пожалуйста.

Она сказала пожалуйста. Она за восемь лет говорила это слово, может быть, раза три.

Оля уехала. Ее не было четыре часа. Вернулась, в доме пахло чужим одеколоном, у крыльца были свежие следы шин, а свекровь лежала с закрытыми глазами и делала вид, что спит, и ресницы у нее дрожали.

— Кто приезжал?

— Никто.

— Вера Пална.

— Отстань. Крем привезла?

Оля привезла крем. И забыла. За зиму совсем забыла.

— Ну что там? — Мать стояла над ней. — Оля! Что ты молчишь, что там пишут?

Оля дочитала письмо до конца.

В самом низу, после слов о сроке и о том, что для оформления необходимо явиться лично с паспортом, была приписка от руки, синей ручкой, аккуратным почерком:

Ольга Сергеевна, позвоните мне до визита. Есть обстоятельства, которые Вам следует узнать от меня, а не от родственников.

Оля взяла телефон и набрала номер, напечатанный в шапке бланка.

Ей ответили после третьего гудка.

— Нотариальная контора Земцовой, слушаю вас.

— Здравствуйте. Меня зовут Тихонова Ольга Сергеевна. Мне пришло письмо.

В трубке зашуршали бумаги.

— Да, Ольга Сергеевна. Хорошо, что позвонили. — Голос был ровный, немолодой, деловой. — Вера Павловна оформляла у меня завещание в сентябре. Она приезжала не сама, я выезжала к ней на дом, поскольку она была маломобильна. Мы беседовали при двух свидетелях, ее дееспособность подтверждена, справка из психоневрологического есть, так что оспорить будет сложно, хотя пытаться, я думаю, будут.

— Подождите, — сказала Оля. — Я не понимаю. Что она мне оставила?

Мать за спиной перестала дышать.

Нотариус помолчала ровно секунду.

— Ольга Сергеевна. Жилой дом и земельный участок по адресу Береговая, восемнадцать. Целиком. Вам одной.

Оля стояла посреди кухни с письмом в руке.

Из трубки доносился ровный голос, что-то про шестимесячный срок, про госпошлину, про то, что сыну наследодателя ничего не завещано и он уже дважды приходил.

— И вот еще что, — сказала нотариус. — Ваш телефон, я так понимаю, у него есть?

— Есть.

— Тогда готовьтесь. Я обязана была уведомить всех участников. Письмо Константину Владимировичу ушло тем же числом, что и вам.

В этот момент телефон в Олиной руке дернулся и запищал, перебивая разговор.

На экране, поверх всего, высветилось: Костя.