ГЛАВА 1
ПЕПЕЛ ФАЛЛОНА
Книга первая: Инферно
Планета Новый Техас (TX-41), сектор Фронтир
3041 год от Земной Эры
Глава 1. Пыль на сапогах
Тот, кто никогда не бывал на Новом Техасе, едва ли поймёт, что значит стоять на краю Стеклянной Пустоши на закате и смотреть вниз, на огни Инферно.
Планета TX-41, внесённая в колониальные реестры под неблагозвучным номером, а в народе прозванная просто Новым Техасом, была местом, где человек оставался человеком только потому, что у него хватало упрямства не превращаться в пыль. Колонизация раскидала людей по галактике, но здесь, на фронтире, они вспоминали, что значит быть первыми поселенцами: земля не прощает ошибок, воздух режет лёгкие, а ночью из Пустоши выползают твари, которым плевать на законы Земной Федерации.
Корбин Ренфорд стоял на осыпи чёрного базальта и смотрел на город. Ветер дул с востока, со стороны Пустоши, и нёс с собой мелкую, как мука, абразивную пыль. Она скрипела на зубах, забивалась в нос, оседала на веках, и старожилы говорили, что тот, кто проживёт здесь десять лет, сам наполовину состоит из этой пыли. Корбин жил здесь когда-то, давно, ещё до войны. Теперь он вернулся — и пыль сразу признала своего, въелась в поры, смешалась с потом.
Он был высок, даже по меркам колоний, где люди вымахивали под разреженным небом как сорняки. Широкие плечи обтягивала куртка из дублёной кожи скакуна — старая, потёртая, с заплатками на локтях, но ещё крепкая. Штаны из плотной серой ткани, заправленные в высокие сапоги из чешуйчатой шкуры пустынного ящера, сапоги со стоптанными каблуками, но с хорошими подошвами — по ним Корбин определял человека не хуже, чем по лицу. Сапоги должны держать ногу, иначе в Пустоши не выжить.
На поясе, на потёртом ремне из кожи рептилии, висел «правоход» — импульсный револьвер старой армейской модели, «Пустынный койот М-7». Тяжёлый, с длинным стволом, с потёртостями на рукояти, повторявшей форму ладони. Корбин носил его три года, с того самого дня, как ушёл в Пустошь, и ни разу не пожалел, что выбрал именно эту модель. Калибр позволял свалить и человека, и скорпа, если попасть в сочленение панциря. А если не попасть — «правоход» можно было использовать как дубину, весил он достаточно.
Голову Корбина покрывала широкополая шляпа из тёмно-серого войлока, пропитанного специальным составом, отталкивающим пыль и влагу. Такие шляпы здесь называли «теневиками» — и правда, поля отбрасывали спасительную тень на лицо, спасая от жёсткого излучения местной звезды, которая хоть и не пекла как земное Солнце, но жгла глаза и сушила кожу не хуже. Под шляпой — короткие, нестриженые уже месяца три, тёмные волосы с обильной сединой на висках, хотя Корбину не было ещё и сорока. Седина появилась после Пустоши, после того, что он там видел.
Лицо у него было то, что женщины называют интересным, а мужчины — опасным. Резкие черты, глубоко посаженные серые глаза, смотревшие из-под нависших бровей с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, не раз смотревших смерти в лицо. Прямой нос с небольшой горбинкой — перелом, полученный ещё в детстве, в драке с братом. Тонкие губы, часто сжатые в линию. Трёхдневная щетина, которую он брил раз в неделю, когда добирался до воды. На левой скуле — тонкий шрам, похожий на след от когтя. На самом деле это была осколочная царапина, но Корбин никому не объяснял разницы.
Правую сторону шеи закрывал воротник куртки, но если бы кто-то присмотрелся, он бы заметил края татуировки, выползающие на кожу над ключицей. Армейская татуировка, «кожная вязь», как это называли: стилизованная морда койота с оскаленной пастью и светящимися красными глазами. Под ней — номер части «245-Ф» и дата: 3035. Год, когда отряд «Койоты» перестал существовать. Татуировка была не простой — в кожу вживили микроскопические светодиоды, и в темноте глаза зверя начинали светиться алым, пугая суеверных и напоминая самому Корбину, что мёртвые всё ещё следят за ним.
За спиной Корбина, на привязи, стоял скакун. Хмурый — так Корбин назвал его три месяца назад, когда выменял у одного сталкера на Пустоши за полный боекомплект шпал и флягу хорошего пойла. Скакун был шестиногим ящером, выведенным специально для пустынь Нового Техаса: длинное, приземистое тело покрывала чешуя, защищавшая от песка и хищников, три пары ног позволяли развивать приличную скорость и не проваливаться в сыпучие грунты, а три глотки (основная и две запасных) давали возможность запасать воду и долго обходиться без питья. Хмурый был старым, опытным самцом, тёмно-серым, почти чёрным, с жёлтыми глазами и скверным характером. Он не любил чужих, кусался, если подходить сзади, и признавал только Корбина. Корбин платил ему уважением и хорошим уходом.
— Давай, старый, — Корбин тронул повод, и скакун послушно двинулся следом, перебирая лапами по осыпи. — Посмотрим, что там за люди.
Инферно лежало внизу, в распадке между двумя чёрными скалами, похожими на обломанные клыки. Название город получил не за жаркий нрав жителей, а за геотермальную трещину, которая тянулась прямо под главной улицей. Из неё вечно сочился пар, и в сумерках, когда включались прожектора, казалось, что сам ад дышит под дощатыми тротуарами. На самом деле пар использовали для обогрева и электричества, но легенды есть легенды.
Город был невелик — от силы тысячи три постоянных жителей, не считая проезжих, сталкеров, контрабандистов и прочего люда, который оседал здесь на неделю-другую, а потом исчезал в Пустоши. Главная улица, гордо именуемая Широкой, тянулась от въезда до старой водонапорной башни ровно на полторы мили. По обеим сторонам жались друг к другу дома из прессованного камня и рифлёного металла — одноэтажные, двухэтажные, с плоскими крышами, на которых сушилось бельё и стояли ёмкости для воды. Кое-где виднелись ангары, мастерские, пара небольших складов.
Над городом висел запах — сложный, густой, как старый суп. Пахло пылью, жареным мясом, дешёвым синт-спиртным, выхлопами старых роверов, навозом скакунов и ещё чем-то неуловимо химическим — может, от геотермальной станции, а может, от мастерских, где травили платы и заправляли кристаллы для оружия.
Корбин любил этот запах. Потому что он означал жизнь.
Спуск занял около получаса. Корбин вёл Хмурого в поводу, осторожно переступая по осыпи и стараясь не потревожить камни. Скакун фыркал, недовольный, но шёл. Наконец они выбрались на ровную дорогу, ведущую к окраине города.
У первого же дома, покосившегося сарая с вывеской «Скупка гипериума. Дорого», Корбин остановился. Достал из кармана куртки мятую пачку, вытащил тонкую сигару из синтетического табака — «горькую», как их называли. Такие делали в Ноктюрн-Сити, из настоящего земного табака, выращенного в гидропонных теплицах, и стоили они бешеных денег. Корбин берёг их для особых случаев. Сейчас был такой случай.
Он чиркнул зажигалкой — старой, бензиновой, ещё довоенной — и раскурил сигару. Горьковатый дым наполнил лёгкие, и на мгновение Корбину показалось, что он снова там, в казарме, где они с Деккером курили перед первой высадкой, и брат смеялся и говорил, что эти сигары — единственное, за что стоит воевать.
Корбин тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлое осталось в Пустоши. Здесь, в Инферно, начиналось будущее.
Он зашагал по улице, ведя Хмурого за собой.
Навстречу попались двое мужчин в пыльных комбинезонах, с респираторами на шее — видимо, возвращались с Пустоши. Они проводили Корбина взглядами, отметили его выправку, оружие, татуировку, выглядывающую из-под воротника, и переглянулись. Корбин заметил это, но не подал вида. В таких местах каждый чужак — новость. А новости здесь расходятся быстро.
Он искал вывеску, которую ему описал сталкер, передавший весточку. «Кальдера». Бар на Широкой, рядом с водонапорной башней. Там, сказал сталкер, можно узнать всё об Инферно. И про Деккера тоже.
Корбин миновал мастерскую по ремонту роверов — из распахнутых ворот тянуло горелым металлом и маслом, внутри кто-то ругался густым басом. Прошёл мимо лавки со сбруей для скакунов — на крючьях висели уздечки, сёдла, попоны из грубой ткани. Мимо забегаловки с вывеской «Горячее — быстро» — оттуда пахло чем-то съестным, и Корбин отметил про себя, что надо бы поесть, но сначала дело.
У водонапорной башни он остановился. Башня была старая, ещё первых поселенцев, ржавая, с огромным баком наверху, в котором булькала вода, перегоняемая насосами из глубокой скважины. Рядом с ней, впритык, стояло длинное одноэтажное здание из тёмного камня, с широкими окнами, затянутыми решётками. Над входом тускло светилась неоновая вывеска: «Кальдера». Буквы местами перегорели, но прочесть можно.
Корбин привязал Хмурого к специальной коновязи — длинной трубе, врытой в землю, с кольцами для поводьев. Скакун недовольно фыркнул, но остался стоять, кося жёлтым глазом на прохожих. Корбин похлопал его по шее, достал из сумки кусок сушёного мяса, сунул в пасть. Хмурый одобрительно щёлкнул челюстью и успокоился.
Корбин поправил шляпу, одёрнул куртку и толкнул дверь.
Внутри было полутемно. Глаза привыкали к сумраку после яркого уличного света. Пахло потом, дешёвым спиртным, жареным мясом и дымом — кто-то курил самокрутки, кто-то, как Корбин, «горькие». В углу гудел старый обогреватель, подключённый напрямую к геотермальной скважине — вместо огня в его чреве пульсировало оранжевое свечение разогретой плазмы.
Народу было немного. У дальней стены за столом сидели трое мужчин в пыльниках — местные, судя по загару и мозолистым рукам, играли в карты. У стойки, сгорбившись над кружкой, сидел одинокий путник в дорожной куртке. В углу, на низкой скамье, дремал старик, свесив голову.
Корбин подошёл к стойке.
За ней стояла женщина. Короткие тёмные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб. Серые глаза, внимательные, изучающие. Тонкие губы, тронутые следом давней горечи. Высокие скулы, прямая спина. Одета в простую рубашку с закатанными рукавами и кожаный жилет. Руки сильные, рабочие — она ловко протирала кружку, не глядя на неё, и смотрела прямо на Корбина.
— Что желаешь? — спросила она. Голос низкий, чуть хриплый, с интонациями человека, который много говорит, но не любит болтать попусту.
— Информацию, — Корбин положил локти на стойку. — И если осталось что-то, что пьют здесь местные, чтобы не сгореть заживо.
Женщина чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Отставила кружку, достала из-под стойки запылённую бутылку с мутной янтарной жидкостью, плеснула в стакан. Корбин взял, глотнул. Обожгло горло, прокатилось теплом по пищеводу, потом отпустило. Синтезированное виски, крепкое, с привкусом химии, но пойдёт.
— Информация стоит дороже выпивки, — сказала женщина.
Корбин поставил стакан.
— Я ищу Деккера Ренфорда.
Женщина не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но рука её, лежавшая на стойке, чуть заметно напряглась, пальцы на долю секунды сжались в кулак и расслабились. Корбин заметил. Он вообще много чего замечал — привычка, выработанная годами в разведке.
— Второй за неделю, кто спрашивает, — сказала женщина тихо. — Кто ты ему?
— Брат.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Теперь она изучала его лицо, шрамы, татуировку, манеру держаться. Что-то в её глазах дрогнуло — может быть, жалость, может быть, усталость от всего этого.
— Тогда пей быстрее и уходи, — сказала она. — Потому что те, кто искали его до тебя, были не братья. Они были из Ноктюрн-Сити. Люди Сайласа Морна. Слыхал про такого?
Корбин кивнул. Сайлас Морн. Глава корпорации «Морн Техника». Владелец половины Ноктюрн-Сити, по слухам. Человек, который ни перед чем не останавливается.
— Деккер у них в долгу? — спросил Корбин.
— Не знаю. И знать не хочу. Знаю только, что они приходили, спрашивали, искали. И если ты умный — уберёшься из Инферно, пока цел.
Корбин допил виски одним глотком, поставил стакан.
— Спасибо за совет, — сказал он. — Сколько с меня?
— Считай, угостила, — женщина убрала бутылку. — За твою смелость. Или за глупость. Ещё не решила.
Корбин усмехнулся одними уголками губ. Развернулся, чтобы уйти.
Дверь бара распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
Внутрь влетел мальчишка. Лет десяти, не больше, взъерошенный, с перепачканным маслом лицом, в застиранной рубашке и штанах, заправленных в сапоги не по размеру. Он запыхался, глаза горели испугом и злостью одновременно.
— Тётя Айви! — выпалил он, не замечая Корбина. — Там эти опять приехали! К деду! Скакунов стреляют! Хромого убили!
Женщина за стойкой — Айви, значит — выругалась сквозь зубы, коротко и грязно, по-пыльнически. Рванула с пояса фартук, шагнула к выходу. Мальчишка топтался на пороге.
Корбин стоял, глядя на них.
— Сиди здесь, чужак, — бросила Айви, оборачиваясь на мгновение. — Это не твоя драка.
Она выскочила наружу, мальчишка за ней. Дверь хлопнула.
Корбин смотрел на закрытую дверь. В голове крутились слова мальчишки: «Скакунов стреляют... Хромого убили». Хромой. Имя Деккер упоминал в своих письмах, когда ещё писал. «У Вэнсов есть старый скакун, Хромой, я на нём ездил, когда был мелкий». Или нет? Корбин пытался вспомнить, но память после Пустоши стала ненадёжной.
Он шагнул к выходу.
За столиком, где играли в карты, один из мужиков хмыкнул:
— Не суйся, путник. Вэнсы сами разберутся. Не твоя морока.
Корбин даже не обернулся.
На улице было уже почти темно. Прожектора на столбах зажглись, заливая Широкую мертвенным белым светом. Айви и мальчишка бежали к окраине, туда, где за последними домами темнели холмы. Корбин пошёл за ними, не быстро, но широким шагом, держа руку на поясе рядом с «правоходом».
Он не знал, зачем лезет. Может, потому что мальчишка напомнил ему кого-то. Может, потому что женщины в беде не должны бежать одни. А может, просто потому что три года в Пустоши отучили его сидеть сложа руки, когда рядом стреляют.
В любом случае, он шёл.
Улица кончилась, дома расступились, открывая пустырь, за которым начинались отроги Щитовых гор. Там, на возвышении, стояло ранчо. Настоящее, старое, построенное ещё первыми поселенцами: массивный дом из тёмного камня, два ангара для скакунов, ветряки-генераторы, крутящие лопастями в разреженном воздухе, длинные загоны.
И люди.
Корбин остановился за грудой старых покрышек, сваленных у крайнего дома. Отсюда было видно всё, как на ладони.
Четверо. В одинаковых тёмных комбинезонах с нашивкой «Морн Тек» на груди. У двоих в руках «правоходы» — новенькие, блестящие, корпоративные модели, с лазерными целеуказателями. Они стояли вразвалочку, не скрываясь, перед воротами загона.
В загоне метались скакуны. Шесть взрослых особей и двое детёнышей. Один детёныш лежал неподвижно — в его боку чернела оплавленная рана, от которой ещё шёл слабый дымок. Рядом с ним стоял на коленях старик, гладил дрожащей рукой по голове, и губы его шевелились беззвучно.
Перед людьми в комбинезонах, загораживая им путь к старику, стояла Сирра. Корбин не сразу понял, что это она — в вечернем свете, без фартука бара, в простой куртке, с распущенными волосами, она выглядела иначе. Но он узнал бы эти серые глаза где угодно.
— Вы за это ответите, — голос старика донёсся до Корбина, скрипучий, но твёрдый. — Это был лучший производитель. За этим вы приехали?
Один из головорезов, судя по повадкам — старший, с нашивками сержанта на рукаве, — усмехнулся:
— Ответим, Тассус Вэнс. Обязательно ответим. В суде Ноктюрн-Сити. Если доживёшь. А пока слушай сюда: мистер Морн делает последнее предложение. Ты подписываешь бумаги на землю, получаешь компенсацию, доживаешь свой век спокойно. Не подписываешь — следующий выстрел будет не по скакунам.
— Убирайтесь с моей земли, — старик поднялся, в руках у него было старое охотничье ружьё, допотопная двустволка, стреляющая картечью. Бесполезная против импульсного оружия, но старик держал её твёрдо.
Головорез с нашивками шагнул вперёд, лениво поднимая «правоход», целясь старику в грудь.
— Дедушка, не надо, — Сирра шагнула к отцу, заслоняя его собой. — Пожалуйста, не надо.
— Уйди, дочка.
Корбин вздохнул. Тихо, почти беззвучно.
— Старый дурак, — прошептал он. — Но смелый. За это я тебя уважаю.
Он вышел из-за покрышек.
— Эй, красавчики.
Четверо обернулись. Старик замер с поднятым ружьём. Сирра ахнула, узнавая.
Корбин шёл медленно, руки держал на виду, чуть в стороне от висящего на поясе «правохода». Шляпа надвинута на глаза, в зубах — догорающая сигара.
— Ты кто такой? — старший головорез прищурился.
— Прохожий. — Корбин остановился шагах в десяти. — Увидел, что четверо мужиков издеваются над детёнышами скакунов и безоружным стариком. Решил, что вам, наверное, скучно. Решил развлечь.
— Проваливай, пока цел.
Корбин улыбнулся. Улыбка у него была нехорошая — так улыбается человек, которому терять нечего, и который знает, что за плечами у него три года Пустоши, где каждый день мог стать последним.
— А я не хочу быть цел. — Он вынул сигару изо рта, выпустил струйку дыма. — Я хочу, чтобы вы убрались отсюда и больше не беспокоили старика.
Головорезы переглянулись. Старший, кажется, начал понимать, что ситуация выходит из-под контроля. С одной стороны — какой-т