Глава 2: Путь к убежищу

«День первый после конца света. Плюсы: не надо в Академию. Минусы: все остальные.

Дневник Ронта Гарнета»

– И что мы теперь будем делать? – спросил я, глядя на отца. Голос звучал сдержанно, но внутри все кипело.

Отец, не говоря ни слова, достал карту и развернул ее на столе. Карта была старая, неестественно потрепанная, с пятнами и потертостями, будто ее использовали в десятках походов.

«Такой раритет был удивительным даже для меня», – подумал я, рассматривая пожелтевшие края и едва различимые линии.

– Вот, смотри, – он ткнул пальцем в точку на карте. – Сюда. – Посмотрел на календарь. – Мы должны попасть туда через десять дней.

– И что там будет?

– Все.

– Опять загадки? – я не сдержал сарказма. – Можешь дать хоть чуть больше информации? Тебе бы «Оскара» дали за таинственность!

Отец выдохнул, сел и отложил очки.

– Это капсула. Со всем необходимым, что я смог сохранить. Станки, установки, транспорт – компоненты, которые я отправил в космос пару лет назад, подальше от Земли. Теперь она должна приземлиться.

– Компоненты? – переспросил я, чувствуя, как в голове крутится миллион вопросов.

– Да, именно они. А остальная техника находится в убежище, – голос отца звучал спокойно, но в нем была скрытая напряженность.

– Что за убежище?

– Действуем по моему плану. Потом все увидишь, – его глаза были холодными, но уверенными. – Первые дни сидим дома. Выходить сейчас – самоубийство.

– Почему? – я не сдержал раздражения. – Мы будем ждать, пока все само рассосется?

Отец вздохнул, как будто объяснял очевидное ребенку.

– Думаешь, я просто так решил? В первые дни после катастрофы никто не знает, что делать. Люди в шоке. Они бегают, кричат, ломятся в магазины – не потому, что понимают происходящее. Это инстинкт. Хватают все подряд, потому что не знают, что им действительно нужно. Дороги перекрыты тысячами машин, которые никуда не едут. Нет радио, нет интернета, нет этих твоих кибер-помощников, которые раньше подсказывали, что делать. Люди остались наедине с собой, и это пугает их больше всего.

Он сделал паузу, проверяя, понимаю ли я.

– Первые дни – это хаос. Люди проходят несколько этапов. Сначала шок: замирают, как кролики перед удавом. Потом осознание – и паника. Бегут, кричат, ищут того, кто их спасет. А когда понимают, что помощи нет, наступает третий этап – гнев. Злятся на всех: на правительство, на соседей, на себя. И тогда начинается самое опасное.

Отец наклонился ближе, его голос стал тише, но от этого только весомее.

– В гневе люди теряют контроль. Они готовы убить за банку консервов или бутылку воды. Мародеры, банды, просто отчаявшиеся – все будут охотиться за тем, кто слабее. А мы с тобой пока что слабые. У нас нет ресурсов, нет группы, нет плана. Поэтому первые дни – самые опасные. Сидим дома, ждем, пока первая волна хаоса схлынет.

– Как долго? – я старался звучать спокойно.

– Пару дней. Потом двигаемся, – его голос был твердым, как сталь.

– Ну и за это спасибо, – хмыкнул я, сворачивая карту и пряча ее в рюкзак.

Первая ночь была беспокойной. Удары, визги, крики – все сливалось в один непрерывный гул. Мы с отцом дежурили по очереди. Он открыл сейф и вытащил ружье, протянув его мне.

– Стрелять умеешь? – спросил он, глядя своим ледяным взглядом.

– Всегда на поражение, – ответил я, стараясь звучать уверенно, но внутри все сжалось. Убить человека... Это было уже слишком.

Следом за ружьем из сейфа появилось нечто, похожее на утепленную жилетку из тонкого серого материала.

– Надень под рубашку, – он бросил ее мне. – Легкий бронежилет. Композитная керамика, вес – ничего. Носить постоянно. Снимать только в душе.

– Серьезно? Спать в нем?

– Спать, есть, дышать. – Он постучал пальцем по своей груди, и звук вышел глухой: под его рубашкой была такая же. – Пуля не спрашивает расписание.

Я натянул жилет. Он оказался неожиданно удобным – как вторая кожа, только с характером. Знал бы я тогда, что эта тряпка однажды поспорит с дробовиком за мою жизнь, – сказал бы отцу спасибо. Но тогда я просто буркнул «фанатик» – уже по привычке, без огонька.

На второй день начались сборы. Компас, базовые вещи для похода, керогаз, механические часы – отец был готов полностью. Он достал два огромных рюкзака и один протянул мне.

– На улице творится хаос, – сказал он, глядя в окно. – Энергетический барьер перестал работать после первых падений спутников. Люди бегают, орут... Как я понял, помимо выгорания техники, еще и пакет «вкусных» катаклизмов начал наводить безумие среди себе подобных.

Я услышал шум. Что-то металлическое врезалось в нашу дверь, лезвие топора разрезало дерево, и кто-то заорал. Я обернулся – грохнул выстрел. Отец, на автомате, выстрелил в дверь. Снаружи стихло. Подойдя ближе, он резко открыл дверь: на пороге лежал мужик, весь в крови, с дыркой во лбу.

– На одного дурачка меньше, – хмыкнул он, а я просто ошалел от его холодности.

– Ты... ты его убил, – прошептал я, чувствуя, как подкашиваются ноги. В горле стоял ком, перед глазами плыли темные пятна. Я никогда не видел смерть так близко. Не так... намеренно.

– Он бы убил нас, – ответил отец, не отводя взгляда от тела. Его голос был ровным, как будто он говорил о погоде. – В этом мире теперь нет места сантиментам.

Я молчал, глядя на кровь, которая медленно растекалась по полу. Она была темной, почти черной, и казалась живой – тянулась к моим ногам. В голове билась одна мысль: «Это только начало. Чего ждать от отца дальше?»

– Тащи его в сад, пока труп не притянул к нашим дверям еще кого-то, – приказал отец, не глядя на меня. Он говорил так, будто речь шла о выносе мусора.

Я замер, чувствуя, как во мне поднимается протест.

– А может, наоборот – тело возле дверей отпугнет безумцев? – выпалил я. – Увидят, что здесь уже кто-то побывал, и пройдут мимо.

Отец медленно повернулся, его глаза сузились, взгляд стал таким острым, что можно было порезаться.

– Ты так уверен, мальчишка?

Он сделал паузу, давая мне осмыслить, и продолжил:

– Труп возле двери – это не предупреждение. Это сигнал. Сигнал, что здесь есть что-то ценное. Почему иначе кто-то стал бы защищать этот дом? Мародеры не дураки. Они знают: трупы – следы борьбы. А где борьба, там ресурсы. Еда, вода, оружие. Они не пройдут мимо. Они начнут ломиться сюда, как голодные псы. И тогда нам придется иметь дело не с одним трупом, а с десятком живых, которые захотят забрать все.

Его слова звучали как приговор. Я хотел возразить – и не смог. Он был прав...

– Понял, – пробормотал я, чувствуя, как гнев сменяется пониманием.

Мы схватили тело за руки и ноги. Оно было тяжелым, обмякшим, как мешок с песком. Мы потащили его через двор, мимо разбитых горшков и вырванных с корнем деревьев. В воздухе висел запах гари – где-то поблизости горел дом. Дым поднимался высоко в небо, смешиваясь с серыми тучами. Вокруг царил хаос. Люди метались по улицам, кричали, плакали. Кто-то пытался тушить пожар, но вода из шлангов не шла – насосы, которые раньше работали автоматически, теперь молчали. Другие просто сидели на земле, уставившись в пустоту, как будто ждали, что кто-то придет и скажет им, что делать.

Я смотрел на них и чувствовал странную смесь жалости и злости. Эти люди были беспомощны, как дети. Всю их жизнь за них решала система. Искусственный интеллект, который управлял всем – от подачи воды до выбора музыки в наушниках. Он был не просто программой, он был чем-то вроде бога. Демократичный, непредвзятый, он принимал решения за всех: куда идти, что покупать, как жить. Он даже читал молитвы для тех, кто просил. Власть отдали ему добровольно, потому что люди устали думать. Креативные гуру, которые когда-то гордились своей независимостью, с радостью передали бразды правления машине. А теперь, когда система рухнула, они оказались в пустоте.

– Двигайся быстрее, – рявкнул отец, прерывая мои мысли.

Мы добрались до сада и сбросили тело в яму, которую он выкопал накануне – «для бассейна», как он мне сказал. Теперь у меня закрались подозрения насчет этой ямы. Тело упало с глухим стуком, и я на мгновение замер, глядя на него. Кто он был? У него была семья? Друзья? Или он, как и многие, жил в одиночестве, полагаясь только на систему?

– Не зацикливайся, – сказал отец, хватая лопату. – Это новый мир. Здесь нет места сантиментам.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент услышал лай. Резкий, отрывистый, он раздался где-то за забором. Мы оба обернулись. Из-за угла выбежала собака. Белая, с серыми пятнами, лайка. Она подбежала ко мне, виляя хвостом, и ткнулась носом в руку.

– Пристрели ее, – сказал отец, не отрываясь от работы.

– Что? – я не поверил своим ушам. – Она же просто собака!

– Она будет есть нашу еду, пить нашу воду. В этом мире каждый сам за себя.

– Ты всех, кто на пути, будешь отстреливать? – я встал между ним и собакой, чувствуя, как гнев поднимается из глубины души. – Мы что, звери?

Отец посмотрел на меня. Его глаза были холодными, как лезвие ножа. Но в них мелькнуло что-то – может, уважение, а может, просто усталость.

– Ладно, – он опустил оружие. – Но если она станет проблемой, это на твоей совести.

Собака, будто понимая, что ее пощадили, прижалась к моим ногам. Я погладил ее по голове, чувствуя, как дрожь проходит по ее телу.

Мы дождались вечера. Отец решил, что двигаться ночью безопаснее – меньше шансов столкнуться с мародерами или теми, кто уже окончательно потерял рассудок. Пес, которого я взял с собой, жалобно заскулил, когда понял, что его хотят оставить. Он с безумием пытался раскусить веревку, которой был привязан к трубе в углу комнаты. Его глаза, широкие и испуганные, метались между мной и отцом. Он понимал: если его оставят здесь, он умрет.

Я смотрел на него, вспоминая эксперимент, о котором когда-то читал. Крысу загоняют в угол, и она, понимая, что это конец, превращается из жертвы в агрессора. Кидается на все, что движется, даже если это в сотни раз больше ее. Так и мой пес, который стал частью нашей семьи всего пять часов назад, теперь рычал и скалил зубы, пытаясь выжить. Лапы скользили по полу, из пасти капала слюна. Он был готов драться до конца.

– Цыц, – я цыкнул, продолжая наблюдать. Потом достал нож и медленно подошел к собаке. Отец, стоявший у двери, окликнул:

– Ну, чего ты ждешь? Делай, что задумал, и пошли уже!

Я не ответил. Вплотную подошел к собаке, схватил веревку, намотал ее на руку и резко потянул пса к себе. Он зарычал, пытаясь вырваться, но я был быстрее. Одним движением я перерезал веревку, и пес уткнулся мордой в мою грудь, дрожа всем телом.

– Все, спокойно, – прошептал я, гладя его по голове. – Ты с нами.

Отец фыркнул, но ничего не сказал. Мы вышли из дома втроем: отец, я и пес, которого я назвал «Апокалипсис». Раз уж он нашелся в такой идеальный день смерти, имя казалось подходящим.

Ночь была темной, безлунной. Мы шли по улицам, освещая путь фонариками. Отец шел впереди, держа ружье наготове. Я следовал за ним, а Апокалипсис замыкал наш маленький отряд. Его лапы мягко ступали по асфальту, но я чувствовал, как он напряжен – уши прижаты, хвост опущен. Он понимал: мир вокруг больше не тот.

Город был пуст, но не тих. Где-то вдалеке слышались крики, лай собак, а иногда – выстрелы. Дома стояли как тени, их окна были темными, словно слепыми глазами. Ни одной работающей лампы, ни одного экрана. Только раз, в глубине проспекта, мы увидели ровный белый свет за бетонным забором с эмблемой-щитом – и отец, не говоря ни слова, повел нас в обход, за три квартала. «Консорциум?» – шепнул я. Он не ответил. Ответ и не требовался: работающий свет в мертвом городе – это не маяк. Это капкан. Мы двигались медленно, стараясь не привлекать внимания. Отец выбирал маршрут, обходя места, где могли быть засады или ловушки.

Через пару часов мы добрались до окраины. Там стоял небольшой ветхий дом. Отец осмотрел его снаружи, затем кивнул:

– Здесь переночуем.

Мы вошли внутрь. В доме было пусто, но следы жизни остались – разбросанная мебель, пустые банки из-под еды, сломанные вещи. Кто-то уже был здесь до нас, и не так давно.

Я решил пойти на кухню. Ноги сами несли меня туда, будто надеясь найти что-то полезное – консервы, воду, хоть что-то для дороги. Рука автоматически потянулась к выключателю, но свет, конечно, не загорелся. Я усмехнулся сам себе. «Откуда ему взяться? Весь город обесточен».

В голове крутились мысли. Я вспоминал слова отца о том, что в моменты кризиса люди делятся на определенные типы. Первые – мародеры. Они сразу бросаются грабить магазины, аптеки, склады. Их не интересует ничего, кроме сиюминутной выгоды. Думают, что запасы еды и воды спасут их, но на самом деле просто становятся мишенями для других. Вторые – те, кто пытается использовать транспорт. Машины, мотоциклы, даже велосипеды. Думают, что уедут подальше от хаоса, но на дорогах их уже ждут засады. Отец был прав, выбрав пеший путь. Он знал: в городе, особенно в таком, как наш, остались не только «одуванчики» – те, кто привык, что за них все решает система. Среди них всегда прячутся те самые два-пять процентов – маньяки, садисты, те, кто только и ждал момента выйти из тени. Статистика, которую я когда-то читал, не врала. В кризис такие люди становятся хищниками.

Лидеры – те, кто берет ответственность и ведет за собой. Прислужники – те, кто готов подчиняться, лишь бы их защитили. И работяги – те, кто просто пытается выжить, не ввязываясь в конфликты. Но всегда есть и те, кто не вписывается в эти категории. Те, кто становится волками среди овец.

Мои размышления оборвались: я споткнулся о что-то мягкое на полу. Я замер. Во рту мгновенно пересохло, а пальцы сами стиснули фонарик до боли в костяшках. Луч света упал на пол. То, что я увидел, заставило меня отшатнуться.

На полу лежал мужчина. Лет сорока, а может, и всех пятидесяти. Полный, с округлым лицом и седыми волосами, которые теперь казались грязными и слипшимися. Кожа была бледной, почти серой, а глаза – широко открытыми, но пустыми. Они смотрели в потолок, застыв в последнем моменте ужаса. Рот приоткрыт, как будто он хотел что-то сказать, но не успел.

Я опустился на корточки, чтобы рассмотреть его ближе. От тела исходил сладковато-гнилостный запах, который щекотал ноздри и вызывал тошноту. Одежда порвана, на руках следы борьбы – царапины, синяки, засохшая кровь. Казалось, он пытался выжить до последнего, но что-то – или кто-то – остановил его.

– Отец, – позвал я, не отрывая взгляда от тела. – Здесь кто-то есть.

Отец подошел, его шаги были тяжелыми и уверенными. Он осмотрел тело, затем оглядел комнату. Лицо бесстрастное, но я знал: он анализирует каждую деталь. Он наклонился к трупу, провел рукой по шее мужчины, где виднелись темные полосы – следы от веревки.

– Его задушили, – сказал отец, подняв руку и резко опустив ее, как будто оценивая силу. – Недавно. Сутки, может, двое. Окоченение еще не сошло.

Под ребрами стянуло узлом. Отец продолжил осмотр, его глаза скользили по комнате, выхватывая детали. На полу валялась разбитая посуда, стулья опрокинуты, на столе – кухонный нож с засохшей кровью на лезвии. Луч фонарика выхватил из темноты разбросанные инструменты: молоток, отвертку, кусачки. Все говорило о борьбе.

– Он был не один, – сказал отец, поднимая нож и осматривая его. – И он что-то защищал. Или кого-то.

В этот момент Апокалипсис, стоявший рядом, заскулил и отбежал в угол кухни. Он начал скрести лапами по половику, рыча и виляя хвостом. Я подошел ближе, направив луч фонарика на пол. Под половиком что-то было.

– Отец, – позвал я, отодвигая половик. Под ним оказался люк, ведущий в подвал.

Отец подошел, его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как пальцы сжались на рукоятке ружья.

– Осторожно, – предупредил он, но я уже тянул за ручку. Дверь со скрипом открылась, и перед нами появились ступеньки, уходящие в темноту.

Мы спустились вниз, освещая путь фонариками. Подвал был небольшим, но обжитым – если можно так сказать о месте, где царили сырость и холод. В углу стояла кровать, рядом – стол с пустыми банками из-под консервов и бутылками воды. Но самое главное – в дальнем углу, прижавшись к стене, сидела тень, похожая на девушку. Я посветил фонариком в ту точку.

Ей было лет восемнадцать, может, чуть больше. Она выглядела измотанной и измученной – ногти на руках стерты в кровь, глаза покраснели от недосыпа, волосы спутались в грязный ком. Но даже в таком состоянии в ее чертах прослеживалась красота. Она сжала в руках кухонный нож, который, видимо, нашла в подвале, и ее глаза горели смесью страха и решимости.

– Не подходите! – крикнула она, когда мы сделали шаг в ее сторону. Голос дрожал, но в нем чувствовалась сила. Она метнула в отца что-то – пустую банку, – но он легко увернулся.

Апокалипсис, стоявший рядом со мной, вдруг подошел к ней. Она замерла, готовая защищаться, но пес просто сел перед ней и завилял хвостом. Девушка опустила нож, ее глаза наполнились слезами.

– Он... он не опасен? – спросила она. В голосе, сквозь дрожь, слышалась надежда. Она сжимала нож двумя руками, но пальцы тряслись так, что лезвие едва держалось.

– Нет, – ответил я, опуская фонарик, чтобы не слепить ее. – Он с нами. И мы тоже не опасны.

Отец стоял в тени, его глаза изучали девушку с холодной расчетливостью. Он не спешил, взвешивая каждую деталь: внешность, состояние, то, как она держит нож. Наконец он кивнул, как будто принял решение.

– Ты не одна, – произнес он ровным голосом, в котором не было ни капли тепла. – Мы тебя не тронем. Но расскажи, что здесь произошло.

Девушка опустила голову, ее руки задрожали сильнее. Она казалась на грани срыва, но все еще держалась.

– Он... он защищал меня, – прошептала она, указывая наверх, где лежал труп. – Это мой дядя. Когда все началось, мы спрятались здесь. Он сказал, что это самое безопасное место. Но потом пришли они... мародеры. Увидели свет в окнах и начали ломиться в двери. Дядя пытался их остановить. Сказал мне спрятаться в подвале и не выходить, что бы ни случилось.

Она замолчала, голос сорвался, и она сжала кулаки, останавливая дрожь.

– Я слышала, как они кричали, как он боролся... Потом все стихло. Я не знала, что делать. Ждала, что он вернется, но... – она посмотрела в сторону, где лежало тело дяди, – он так и не пришел.

Я хотел что-то сказать, но отец опередил меня.

– Ты красивая, – произнес он внезапно, голосом холодным, как сталь. – Красота в новом мире что-то да стоит. Но на твоем месте я бы нашел оружие получше, чем этот бесполезный нож.

Его слова прозвучали как удар. Девушка вздрогнула, глаза расширились от шока. Я почувствовал, как внутри закипает гнев.

– Отец, – резко сказал я, – хватит. Она и так через ад прошла.

Он повернулся ко мне, глаза сузились.

– Думаешь, я жестокий? – голос был тихим, но в нем чувствовалась угроза. – В этом мире жестокость – не выбор, а необходимость. Она красива, и это может стать ее спасением или ее проклятием. Но если она хочет выжить, ей нужно научиться защищаться.

– Она не просила твоих советов, – огрызнулся я.

– А ты думаешь, кто-то будет спрашивать, прежде чем напасть? – отец шагнул ко мне, лицо непроницаемое. – Ты все еще живешь в старом мире, где можно было ждать, что кто-то придет и спасет. Этого мира больше нет. Здесь каждый сам за себя.

– Мы не звери, – прошипел я, сжимая кулаки.

– Нет, – холодно ответил он. – Звери хотя бы честны. Они не притворяются, что все будет хорошо.

Девушка – Лиза, как она успела представиться, – смотрела на нас, ее взгляд метался между мной и отцом. Она казалась потерянной.

– Я... я не хочу быть обузой, – прошептала она едва слышно.

Отец посмотрел на нее, взгляд стал чуть мягче, но все еще оставался холодным.

– Тогда учись. Учись выживать. Учись защищаться. Иначе не протянешь и недели. Мы переночуем здесь, – продолжил он тоном, каким выносят приговор. – Завтра уходим. У нас свой отряд, свои планы. Ты вправе делать что хочешь, но с собой мы тебя не потащим.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные.

– Я... я понимаю, – прошептала она отрешенно.

Отец кивнул, как будто ее ответ был ему безразличен. Повернулся ко мне, взгляд острый, как лезвие.

– Спать через полчаса. Быстрый перекус. Режим – это главное.

Я помог Лизе подняться наверх, но перед этим нашел в углу старое одеяло и набросил его на тело ее дяди. Она охнула, когда я случайно навел свет фонаря на труп, и инстинктивно прижалась ко мне. Ее дрожь передалась мне, и что-то внутри сжалось. Я хотел сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто стоял, как идиот, не зная, куда деть руки.

«Отец, конечно, тот еще ублюдок», – пронеслось в голове. Я прижал девушку к себе, но это вышло резко и неловко, будто я пытался ее удержать, а не утешить. Она слегка отстранилась, и мои щеки загорелись.

– Я... э... помогу с телом, – выдавил я, понимая, что это звучит слишком прямо и бесчувственно. Но что еще сказать? Я не умею это делать – утешать, поддерживать. Люди всегда казались мне слишком сложными, а сейчас, когда все вокруг рушится, это стало еще очевиднее.

Я взял тело за руки и оттащил его в дальний угол комнаты, стараясь не смотреть на лицо мужчины. Лиза сидела на диване, напуганная и напряженная, ее глаза блуждали по комнате, словно она все еще не могла поверить в происходящее. Я поставил фонарик на стол и накрыл его газетой, соорудив импровизированный светильник. Мягкий свет разлился по комнате, делая ее чуть уютнее – хотя бы на время.

– Спасибо, – прошептала Лиза, глядя на меня. Голос был тихим, но в нем звучала искренняя благодарность.

Я кивнул, но вместо «не за что» или «все нормально» выдавил:

– Ну, это... логично было сделать. Труп в комнате – не лучшая компания.

Она моргнула, явно не ожидая такого ответа, и я тут же пожалел о своих словах. «Блин, Ронт, что ты несешь», – внутри все сжалось от досады.

– Расскажи, как ты здесь оказалась, – предложил я, садясь рядом. Голос прозвучал слишком резко, будто я допрашивал ее, а не пытался поддержать.

Она глубоко вздохнула и начала говорить:

– Мои родители работали на заводе по роботизации. «Технокорп» – слышал, наверное. Полгорода на них горбатилось. Когда все началось, они сказали, что останутся на смену – помочь с эвакуацией оборудования. Но... так и не вернулись. Я ждала их дома, а потом начались нападения, крики на улицах... Я не знала, что делать, и пошла к дяде. Он жил один, и я думала, с ним будет безопаснее.

Она осеклась и посмотрела на свои руки – на стертые в кровь ногти. Я тоже посмотрел. И отметил странное: ссадины, которым по ее рассказу было от силы день-два, уже подернулись сухой розовой пленкой, будто заживали неделю. Везучая кожа, подумал я. Мне бы такую – сэкономил бы медикам тонну гипса. Мысль мелькнула и утонула в усталости.

– Прости, – вдруг сказал я, неожиданно для себя. – Я... я не очень хорошо умею это. Говорить. Особенно когда все так... – я махнул рукой, пытаясь объяснить, и снова запутался в словах.

Лиза посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то новое – не печаль, а скорее понимание.

– Я тоже, – тихо сказала она. – Мне всегда было сложно находить общий язык с людьми. Даже в школе... я больше молчала, чем говорила. Все думали, что я странная.

Я удивленно поднял бровь. Не ожидал, что она заговорит об этом.

– Ну, странные люди – они... интересные, – выдавил я, понимая, как глупо это звучит, но Лиза вдруг улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка.

– Ты тоже такой, да? – спросила она с легким любопытством. – Не из тех, кто легко находит слова.

Я пожал плечами, чувствуя, как щеки снова начинают гореть.

– Ну да. Я больше по действиям. Говорить – это не мое.

Она кивнула, и улыбка стала чуть шире.

– Может, это и не так уж плохо. Иногда слова только все портят.

Я хмыкнул, соглашаясь. Впервые за долгое время я почувствовал, что кто-то действительно меня понимает. Не осуждает за неуклюжесть, а просто принимает таким, какой я есть. В Академии за такое разоблачение – «Токсик умеет краснеть» – с меня содрали бы миллион просмотров. Хорошо, что Академии больше нет.

– Давай поспим, – предложил я, стараясь звучать мягче. – Завтра будет тяжелый день.

Она кивнула, и в ее глазах появилась тень благодарности. Мы сидели еще несколько минут в тишине, и я вдруг понял: возможно, впервые мне не нужно было ничего говорить, чтобы чувствовать себя комфортно рядом с кем-то.

Лиза уснула первой, свернувшись на диване. Апокалипсис устроился у ее ног – предатель выбрал сторону за один вечер. Я спустился в подвал за одеялом и, поднимаясь, услышал наверху голос отца. Тихий, размеренный. Он стоял у окна, глядя в щель между занавесками, и говорил сам с собой – или считал.

– ...четыре. Пять.

– Что «пять»? – спросил я.

Он не обернулся.

– Пожары. Вчера было два.

Я подошел и посмотрел в ту же щель. Над черным горизонтом города поднимались пять столбов подсвеченного снизу дыма – как пальцы гигантской руки, которая медленно сжимала «Оазис» в кулак.

– Волна гнева? – вспомнил я его лекцию.

– Она самая, – отец опустил занавеску. – Идет быстрее, чем я считал. Спи. С рассветом уходим.

Я лег на пол у дивана, подложив рюкзак под голову. Сквозь подступающий сон я слышал, как скрипнула половица: отец сел у двери с ружьем на коленях – досыпать стоя он умел, а доверять темноте не умел никогда.

А где-то там, за занавеской, рука сжимала город.

И пальцев становилось больше.