Глава 1: Кремний

«Доктор Дейв говорит: пиши, что чувствуешь. Я чувствую, что хочу убить своего отца. Записал. Полегчало? Нет. Но хотя бы честно.

Дневник Ронта Гарнета, запись без даты. За два дня до конца света»

Я ненавидел своего отца. Ненавидел с безумной, почти дикой яростью, которая клокотала во мне, как ядерный реактор на грани расплавления. Множество раз я представлял, как расправляюсь с ним, растягивая этот момент и смакуя его, как аристократ смакует редкое вино. В моих фантазиях я был режиссером, а он – главным актером трагедии, которую я ставил в своей голове снова и снова. Этот человек, хоть и относил себя к роду человеческому, им не являлся. Он был чем-то вроде гибрида: спортсмен, мастер рукопашного боя, биолог с уклоном в ядерные исследования – идеальное сочетание для создания безумного ученого из дешевого триллера. Он обожал эксперименты, и я, скорее всего, был для него одним из них – живой инфузорией-туфелькой в лаборатории под названием «жизнь». Только вот я не плавал в капле воды под микроскопом, а ходил, падал, ломался и снова вставал.

С пяти лет он занялся моей физической подготовкой и так увлекся, что уже через месяц я, будучи еще ребенком, сломал обе ноги. Это было мое первое «достижение» в его бесконечной программе тренировок. За последующие четырнадцать лет переломы стали моими постоянными спутниками: ключица, трещины в тазобедренной кости, пара ребер, два пальца и снова ноги. Ноги были моим слабым местом, как будто сама судьба решила, что я должен быть прикован к земле, а не стремиться в небо. Каждый раз, открывая зеркальный шкафчик в ванной, я доставал оттуда кальций и горсть других таблеток, запивая их проточной водой. Кости – такие твердые, но такие хрупкие. За эти годы я научился на слух определять, насколько серьезен перелом. Сухой щелчок – трещина, жить можно. Влажный хруст с оттяжкой – гипс и месяц каникул в белых стенах. Звук ломающегося карандаша внутри собственного тела – поздравляю, ты снова открыл Америку. Это был мой негласный талант, который я бы с радостью променял на что-то более полезное – например, на умение играть на гитаре или хотя бы нормально шутить. Медики, которые часто меня видели, прозвали меня Христофором Колумбом, потому что я «открывал» для себя все новые и новые травмы. Если бы они знали, что я еще и «открыл» для себя ненависть к отцу, они бы, наверное, дали мне Нобелевскую премию по выживанию.

Но, как говорится, смех сквозь слезы. В моем случае это был скорее хриплый смешок, который я выдавливал из себя, когда очередной перелом возвращал меня в больницу. Там я стал своим человеком. Медсестры знали меня по имени, врачи шутили, что я их лучший клиент, а я мечтал о дне, когда смогу уйти от отца и никогда не вернуться. Но пока что я был всего лишь его экспериментом, его «шедевром», который он создавал с таким же упорством, с каким другие отцы собирают модели самолетов. Только вот мой «самолет» постоянно разбивался, и никто, кроме меня, не видел в этом трагедии.

К своим девятнадцати годам я чувствовал себя мужчиной под тридцать. Смеяться я перестал еще в тринадцать, а к пятнадцати научился терпеть пограничную боль, которая сопровождала каждый перелом. Она была неимоверной, безликой, но я научился жить с ней. Это была не просто боль – это была моя тень, мой вечный спутник. Иногда я думал, что она стала частью меня, как шрамы на руках и ногах, которые я уже даже не замечал. Но в тишине, когда оставался один, я чувствовал, как она шепчет мне на ухо: «Ты сломан. Ты никогда не будешь целым». И я верил ей.

Мой дневник. Я пишу в него каждый день. Доктор Дейв, хирург из отделения, где я часто бывал, посоветовал завести его, чтобы научиться контролировать гнев и свое сознание.

– Это поможет, – отчеканил он, похлопав меня по плечу.

Его слова звучали как шутка, но я решил попробовать. Теперь этот дневник стал моим единственным другом. В нем я был честен, как никогда. На страницах я мог кричать, плакать, ненавидеть, и никто не мог меня остановить. Бумажный, между прочим. Настоящая бумага, настоящие чернила – антиквариат в мире, где даже унитазы вели статистику. Доктор Дейв сказал: «Бумага не синхронизируется с облаком, парень. Все, что ты в нее выльешь, останется между вами». Тогда я решил, что он чудак. Потом оказалось – пророк.

Я вошел в холл. Отец чуть приподнял глаза от электронного микроскопа, бросив на меня короткий взгляд исподлобья.

– А, это ты. Извини, не смог тебя забрать из больницы. Дел много. Сегодня тебя выписали?

– Угу, – промямлил я, открывая холодильник и набивая рот всем, что там плохо лежало.

Прожевав и запив водой из-под крана, я вытер лицо и легкую щетину рукавом.

– Ну, я особо и не рассчитывал.

– Ну и отлично. Думаю, ты понимаешь, что есть вещи поважнее.

– А то! Моя комната еще принадлежит мне, или ты сдал ее какому-нибудь бомжу?

Отец оторвался от расчетов и пристально посмотрел на меня.

– Все на месте, – сказал он ледяным тоном.

Я снял обувь, кинув кроссовки в угол, и, наступая на слегка скрипящую лестницу, поднялся на второй этаж. У двери высветился голографический код. Приложив палец к голограмме, я услышал:

– Ронт, рада вас снова видеть в здравии. Как ваша коленная чашечка?

– Две, – выдавил я.

– Что «две»? – переспросила Риза, мой виртуальный ассистент.

– Две коленные чашечки. Обе раздроблены. По крайней мере, были.

– Ронт, простите мою невнимательность. Я не видела вашей медкнижки, поэтому...

– Все окей. Скажи лучше, Кэрин не оставляла мне ничего?

– К сожалению, ваши соцсети, как и ваш личный почтовый ID, пусты. Ну, кроме спама.

Кэрин. Единственный человек в Академии, который здоровался со мной не по ошибке. Однажды она принесла мне конспекты в больницу – сама, без задания от куратора, представляете? Я тогда две недели сочинял ответное сообщение и в итоге отправил «спс». Гений коммуникации, что тут скажешь.

– Неудивительно. Кому я, к черту, нужен такой, – цыкнул я и повернул ручку двери в свою комнату.

Комната встретила меня привычным хаосом. На полу валялись книги, которые я так и не дочитал, на столе – пустые банки из-под энергетиков и крошки от батончиков. Я бросил сумку в угол и упал на кровать, уставившись в потолок.

На следующее утро отец уже ждал меня, как ни в чем не бывало. Он стоял в дверях моей комнаты, держа в руках ведро холодной воды.

– Вставай, – сказал он, и прежде чем я успел что-то ответить, вылил воду на меня.

Я вскочил с кровати, проклиная его на чем свет стоит. Но он уже подключал датчики к моему телу – к своей экспериментальной крысе, то есть ко мне.

– Коленные чашечки хрупкие, могут потрескаться, – ответил я, вспоминая свое падение на бетон, из-за которого попал в больницу.

– Ничего, мелочи. Нагрузка всего шестьдесят процентов от нормы, – отчеканил он, открывая силовое поле над домом и создавая в нем брешь для выхода.

– Фанатик, – стиснув зубы, прошипел я, разогревая суставы.

Пробежка была стандартной: потом битье палкой и легкий спарринг, где отец сделал несколько бросков, слегка отбив мне легкие.

Лежа на земле и глядя в небо, я еле слышно спросил, когда смог снова дышать после удара:

– Зачем это все? Зачем ты так издеваешься надо мной? Тебе в школе девки не давали, или тебя били, и ты теперь срываешь на мне свою злость и никчемность?

Я знал, что ответа не последует. Его никогда не было, сколько бы я ни задавал этот вопрос.

– Скоро, – сказал отец, и мое тело напряглось. Я думал, мне показалось, но он добавил: – Скоро ты все поймешь.

Он присел рядом на корточки – редкость, обычно он нависал, – и вдруг взял меня за подбородок, повернул лицо к свету. Долго, секунд десять, рассматривал мой правый глаз. Золотистое пятно в зрачке – моя единственная особая примета, редкая мутация, из-за которой в детстве меня дразнили «светофором». Отец изучал его так, как изучают показания прибора.

– Что? – я дернул головой, высвобождаясь.

– Ничего, – он поднялся и отряхнул колени. – Пигментация стабильная. Это хорошо.

«Пигментация стабильная». Другие отцы говорят «горжусь тобой, сынок». Мой – снимает показания.

Часы на руке завибрировали, оповещая: время для душа и учебы.

Мир будущего. «Оазис» – так прозвали наш городок. Утопия для ленивого интеллектуала и душное место для любителя свободы и действий. Меня ненавидели все за мою грубость и вульгарность. Меня сторонились, за спиной тихо насмехались. В Академии – так у нас назывался объединенный кампус, где школу и университет давно слили в один конвейер по производству счастливых граждан, – я не блистал ничем. Я умел строить дом из грязи, палок и глины, но не мог выучить простейшую теорему Пифагора, которая просто вылетала из головы. Все думали, что я отсталый, хотя это было не так. Мой IQ был выше среднего, но из-за постоянной физической подготовки мысли были заняты только ею.

Вернувшись на занятия, я понял: за мое отсутствие ничего не изменилось. Радости моему появлению не было. Те, кто знал меня лучше, делали вид, что не замечают. «Токсик» – так меня прозвали за упертость и внутреннюю агрессию, которая плескалась во мне и наполняла до краев. Сначала я злился. Потом привык. А потом – страшно признаться – прозвище стало нравиться. Токсик. Яд. То, что не переваривается системой. В городе, где каждый был витамином для общества, я был единственным противоядием от общего счастья. Правда, пока никто не понял – от чего оно, это противоядие.

Мир был другим. История меня вдохновляла. Именно там я ощущал себя в своей тарелке, слушая о нравах и быте людей, живших в две тысячи каком-то году. Сейчас же мир изменился полностью. Свобода, равенство, отсутствие дискриминации и открытость – вот что было в почете. Почти девяносто процентов работы, как интеллектуальной, так и физической, выполняли роботы, оставляя людям профессии по их обслуживанию. Прыщавые подростки жили до тридцати пяти лет с родителями, не желая создавать семьи или брать на себя ответственность.

Из водоворота мыслей меня вырвала резко нахлынувшая боль в колене.

– Инвалид в кресле – вот кто я, – сказал я себе, с силой ударив в кирпичную стену библиотеки Академии.

Хоть все срасталось быстро и регенерировало за недели, страх потерять себя и стать инвалидом был почти осязаем. Посмотрев на костяшки пальцев, я увидел, как с рассеченной кожи каплями проступила кровь. Поднес руку к губам, отсосал грязь и пыль, сплюнул на землю.

Я знал все об экстренной помощи при ожогах, травмах и даже смерти. Отец бил меня хлыстом по пальцам каждый раз, задавая новый поток вопросов о выживании.

– Тварь... Больше нечего сказать. Весь мир получил нормальных родителей, а мне досталась тварь...

Сползая по стене и присев на корточки, я осмотрелся. Прохожие, одетые словно на маскарад, глумились. Каждый был личностью, индивидуальностью, неповторимостью. Девушки часто одевались в стандартные наряды, так что не отличишь, парень перед тобой или женщина. Селфи, миллионы селфи: еды, ног, улыбок и сторис, таких же однотипных, как и их жизнь. Невольно я коснулся коленей и начал их массировать, унимая пульсирующую боль.

В углу остановилась розововолосая девушка в длинных мешковатых штанах, напоминавших мешок для угля. В такие мешки я часто собирал дрова для печи на даче в лесу, куда отец заставлял меня нырять в снег зимой и бегать с рюкзаком на тридцать килограммов летом.

– Интересно, эти штаны и тот мешок шьет одна фабрика? – ухмыльнулся я.

Девушка с подругой бросили на меня брезгливый взгляд и, хмыкнув, отошли подальше.

– Токсик. Что тут поделаешь? – пробормотал я.

К тому же, если взглянуть со стороны, вид у меня был подобающий: коротко стриженные виски, копна черных волос, закрывающая глаза. И то самое золотистое пятно в правом зрачке, из-за которого собеседники никогда не знали, куда смотреть. Я был бледным, подтянутым, сухим и жилистым. По-старомодному носил джинсовый костюм и поло – фасон, вышедший из моды сотню лет назад. Отец редко давал мне деньги, и одежда была той, что он покупал или забирал в секонд-хенде.

Я был чужим в этом мире, а человек, который сделал меня таким, шел к своим безумным планам.

Год. Мне оставалось вытерпеть год. Потом – практика, общага и, возможно, подработка. Я смогу уйти от него. Я не знал, почему правительство разрешало этому человеку калечить меня, но, судя по тому, как легко он выходил сухим из воды, его связи были выше моего понимания.

Я хмыкнул, доставая пачку смятых сигарет, которые мне поставлял один знакомый. Ударил по пачке – выскочил окурок. Достал бычок, чиркнул зажигалкой, затянулся. Медленно выдыхая, слушал, как воздух с шумом вырывается из легких, оставляя борозды белого дыма.

Отсидев четыре пары, я не хотел идти домой. Сделав еще пять затяжек, затушил сигарету и сунул ее в пачку на следующий раз.

Студенты стояли кучками, вещая в своих стримах и обсуждая купленные безделушки, которые цепляли куда только можно. Я ехидно улыбнулся, оскалившись. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Я достал его, увидел имя на экране и мысленно выругался.

«Опять он. Что ему нужно? Сколько можно? То тренировки, то эксперименты, то внезапные звонки с приказами. Как будто у него больше никого нет в жизни, кроме меня. Ну конечно – кто еще будет терпеть его безумные идеи и издевательства? Тупой, тупой, тупой...»

Я выдохнул, сжав телефон в руке, и взял трубку.

– Ты в Академии, пока дышишь, – услышал я голос отца-паразита. – Началось.

– Что началось? – спросил я, не понимая.

– Раньше я ожидал по просчетам через... – он кашлянул, собираясь с силами. На него это было не похоже. – В общем, тебе лучше все увидеть самому.

– У меня две! – перебил я.

– Что «две»?

– Две пары!

– Бросай эту чушь. Домой. У тебя двадцать минут!

Я выключил звонок.

– Придурок, – выпалил я и, развернувшись, пошел в аудиторию забирать вещи.

– Эй, ты куда? – окликнул меня хомяк. Так звали моего соседа по столу, который нещадно жрал батончики с сахаром и кукурузные палочки, зажевывая все это бурдой из бич-ланчей.

– Че тебе, хомяк? Отвали, дела...

– Опять он? – Хомяк выглядел взволнованным, его толстая туша слегка подрагивала. Он беспокоился, что кто-то опять начнет стримить рядом со мной. В километре никого... Хм.

– Спасибо за заботу, но я исчез. Скажешь, заболела новая кость... Эмм... Коленная чашечка.

– Но... – начал он.

Я махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена.

– Крошки... – пробормотал я.

– Что – крошки? – Хомяк дернулся, его розовые щечки затряслись в такт словам.

– Крошки от еды на шее. Стряхни.

– Ааа, спасибо!

Воспользовавшись его заминкой, я развернулся и посеменил к выходу.

Кинув сумку на плечо, я вышел на улицу и сел в автоматическое такси. Внутри, на сиденье напротив, сидел робот-обезьяна. В этом году это был тренд – робомарионетки для развлечения. Они могли болтать, шутить и даже имитировать эмоции. Эта, например, была одета в ярко-желтую жилетку и держала табличку: «Скучно? Давай поговорим!»

– Обезьяна, – сказал я, глядя на нее с легким отвращением.

– Привет, дружище! – заверещала она, неестественно широко улыбаясь. – Куда путь держим?

– Домой, – буркнул я, отворачиваясь к окну.

– О, дом – это круто! Там тепло, уютно и...

Я выключил ее нажатием кнопки на панели. Тишина. Наконец-то. Знал бы я, что через сутки эта жестянка будет валяться мертвой грудой у обочины вместе со всем своим искусственным оптимизмом, – может, дослушал бы. Хотя нет. Не дослушал бы.

Через несколько минут я уже стоял перед домом. Отец встретил меня на пороге.

– Ты опоздал.

Я пожал плечами.

– Что в этот раз?

– Возможно, у меня все, – ответил он.

Я не понял его ответа и насторожился.

Он хищно, но холодно улыбнулся и продолжил:

– Все. Больше мне тебе нечего дать.

«Будто он что-то действительно дал мне», – хмыкнул я про себя.

На улице завопила сирена. Послышался гул, и в этот раз я повернул голову.

– Закрой дверной барьер! – выпалил отец и втолкнул меня в дом. В этот момент на землю начали сыпаться куски раскаленного металла.

– Что это? – оторопел я.

– Спутники, – рявкнул отец и достал древний кнопочный телефон, начал кому-то звонить. Гудки. Он посмотрел на экран, как на предателя, и сунул трубку в карман.

– Спутники?

– Да. Сети почти конец.

Я с подозрением достал свой телефон – сети не было. Проверил обе карточки.

– Что за бред?!

– Присядь, – скомандовал он.

Я послушно сел, не отводя взгляда от отца. Его лицо было напряжено, а в глазах читалась странная смесь тревоги и... удовлетворения? Как будто он ждал этого момента годами.

– Сегодня почти вся электроника в мире погорит, – сказал он, его голос звучал холодно и методично. – И часть наших разработок сыпется с неба, как видишь.

– Мы что, в войну ввязались? – спросил я, чувствуя, как в груди сжимается ком.

– Нет, – ответил он со странной уверенностью. – Это не война. Это магнитная аномалия, которая влияет на кремний. Выгорают все микросхемы. И неважно, как они защищены и где находятся. Всему, что работает на кремнии, пришел конец.

Я разинул рот, продолжая смотреть на отца. Его слова звучали как приговор. В голове пронеслось: «Это конец всего. Телефоны, компьютеры, машины, даже эти дурацкие голограммы – все, что держало этот мир, теперь хлам».

– Но как? – вырвалось у меня. – Как это вообще возможно?

Отец вздохнул, как будто объяснял ребенку, почему небо голубое.

– Кремний – основа всей современной электроники. Микросхемы, процессоры, память – все работает благодаря его полупроводниковым свойствам. Но кремний уязвим к сильным электромагнитным импульсам. Достаточно мощный импульс буквально сжигает тончайшие структуры внутри микросхем, превращая их в бесполезные куски пластика и металла.

– И что, этот импульс был настолько мощным?

– Это не просто импульс. Это глобальная магнитная аномалия, вызванная... – он сделал паузу, взвешивая, стоит ли говорить, – ...выбросом энергии из ядра Земли.

– Что? – я не мог поверить своим ушам.

– Ядро Земли генерирует магнитное поле, которое защищает планету от солнечной радиации. Но если в ядре происходит сбой, если поле резко меняется, начинается каскадный эффект. Магнитные бури в тысячи раз мощнее обычных. Они проходят через атмосферу, достигают поверхности и... – он махнул рукой в сторону окна, за которым падали обломки спутников, – ...выжигают все, что работает на кремнии.

Я включил плазменную панель, не поверив отцу. На экране мелькнуло сообщение о критическом уровне заряда, и система отключилась.

– Странно, – пробормотал отец, рассматривая устройство. – Кажется, этот образец частично защищен.

– Ты же сказал, что никакая защита не поможет? – я удивленно посмотрел на него.

– От полного отказа – нет. Но... – он задумчиво постучал пальцем по панели управления. – Запомни правило, Ронт. Оно тебе скоро понадобится. Последние годы Консорциум разрабатывал альтернативные технологии. Транзисторы на графене, органические полупроводники, оптика, квантовые схемы, чистая механика. Все, что не молится кремнию, переживет сегодняшний день. Проблема в том, что такие вещи никогда не продавались в магазинах. Их делали под заказ – для военных комплексов, исследовательских центров, элитных объектов.

– То есть?..

– То есть в новом мире уцелеет только то, за что заплатили заранее, – он посмотрел на меня исподлобья. – Увидишь работающую машину, работающий свет, работающую камеру – знай: рядом деньги Консорциума. И, скорее всего, те, кто готов за это убивать.

– Но почему сейчас? Почему именно сейчас? – спросил я, чувствуя, как страх мешается с гневом.

– Потому что мы доигрались, – в его голосе прозвучала горечь. – Человечество слишком сильно влезло в природу. Геоинженерия, эксперименты с магнитными полями, попытки контролировать климат... Ядро Земли ответило.

– И что теперь? – в горле стоял ком.

– Теперь? – отец усмехнулся, но в глазах читалась тревога. – Теперь мы выживаем. Как в старые добрые времена.

Я посмотрел в окно. На улице царил хаос. Люди метались, кричали, пытались спасти то, что еще можно было спасти. А с неба, как предвестники апокалипсиса, продолжали падать обломки спутников, оставляя за собой дымные шлейфы. Где-то там, в этом человеческом муравейнике, сейчас глохли миллионы Риз, миллионы робообезьян с табличками «Давай поговорим». Мир, который отказался от меня, умирал первым. Я поискал в себе жалость. Нашел только странное, стыдное облегчение – и золу от всего остального.

– Ты готов? – спросил отец, глядя на меня.

Я не ответил. Вместо этого подошел к окну и сжал кулаки. Мир, который я ненавидел, рушился. И, возможно, это был шанс начать все заново.

– Давай, – сказал я, поворачиваясь к отцу. – Покажи, как выживать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал. Не гордость. Не злость. Что-то вроде уважения.

А за окном догорала эпоха. Девятнадцать лет она смеялась надо мной – над Токсиком, чужаком, ошибкой системы.

Посмеемся теперь вместе.