Глава 1: Рузвельт К.

Я всегда умел решать проблемы тихо. Тонкое замечание, произнесенное в нужное ухо, избавляет от необходимости громких поступков – эта черта характера не раз выводила меня из ситуаций, из которых не бывает выхода. Я открыл блокнот и провел пальцем по страницам, пытаясь найти нужную фамилию. Рузвельт К. Отлично. После разгрома диссертации профессор исчез из всех научных справочников: ни кафедры, ни адреса для корреспонденции, ни телефонной строчки. Остался лишь городской адресный стол, а в нем – трое «Рузвельтов К.» на весь Уокербилдз: в реестрах старого образца фамилии сокращали до инициала. Переписав адреса себе на ладонь, я вышел, поблагодарив архивариуса за помощь.

Я работал в психиатрической больнице более двенадцати лет, и случай, который выбил меня из колеи, стал моей навязчивой идеей. Он возвращался, как мяч, который подбрасываешь вверх: с какой силой ни бросай – он вернется. Я выдохнул, надел шляпу и пальто, снятые с вешалки в приемной, поймал такси и хлопнул дверью.

– Первый адрес, – сообщил я водителю, показав ладонь и устало опускаясь на сиденье.

Дождь легкой моросью щелкал по окнам автомобиля, оставляя борозды и смывая пыль с улиц. Постоянный смог, как пепел, оседал на всем, до чего могла дотянуться рука индустриализации. Я прислонился щекой к холодному стеклу. В свои сорок шесть лет я успел пожить уже в трех городах штата, и Уокербилдз был самым отвратительным местом из всех.

Колесо такси прыгнуло в разбитую колею, обдав прохожих брызгами грязи и стекающих помоев. Я подпрыгнул на сиденье, крякнув при приземлении. Водитель улыбнулся, глядя в зеркало заднего вида.

– Это еще только начало. Тут дороги все такие убитые. Военную технику гоняют постоянно, центральная колея разрушена почти полностью, – сказал он, как будто это было чем-то обыденным.

Я кивнул в знак согласия. Мир стоял на пороге очередной войны, и мелкие военные операции, так называемые «специальные заказы» правительства для повышения рейтинга государства, были в порядке вещей. Но политика не интересовала меня. Меня занимали только мой случай и мой пациент.

Такси остановилось резко, скрипнув тормозными колодками. Я вышел, хлопнув дверью, жестом велел водителю подождать и двинулся к дому, перебежками одолевая островки сухой брусчатки. Три стука в массивную дверь – и тишина. Шел седьмой час вечера, и я был уверен, что затворник, если это его адрес, точно дома. В углу я краем глаза заметил висящий колокольчик и, не раздумывая, схватил его.

Звон заполнил воздух, язвительное «дзынь-дзынь-дзинь» разнеслось по округе. За дверью послышались шорохи, и она открылась, обдав меня запахом старого дерева, плесени и еще чего-то едва уловимого.

В дверях стоял мужчина в круглых очках и с бородой, которая спускалась ниже груди, заканчиваясь тонкой косточкой, перевязанной резинкой в пучок.

– Слушаю, – выпалил он, и кисточка на бороде дернулась в такт его словам.

– Рузвельт Китенман?

– Он самый. А кто, собственно, интересуется?

Я взялся за край шляпы, чуть наклонил голову и представился:

– Дарен Либердон, главный врач Центральной психиатрической больницы «Хэвенбридж».

Мой собеседник поежился.

– Мне не нужен психиатр. Если вас подослала какая-то компания, которая хочет забрать мой дом, то увы, вам сначала придется иметь дело с моими юристом, адвокатом и личным врачом. В моей голове пока что ясность и порядок. Записывайтесь в очередь ожидания.

Он попытался захлопнуть дверь, но я успел протиснуть туда носок своей туфли и остановить такое резкое прощание.

– Вы не так все поняли. Видите ли, у меня в больнице появился пациент, который мог бы вас заинтересовать.

Профессор был непреклонен и пытался тапочкой вытолкнуть мою ногу, не выпуская ручки двери.

– На кой черт мне ваши психи? Их вон по городу ночью толпы ходят.

Я взялся за ручку, чтобы перестраховаться, если у профессора все-таки получится побороть мою туфлю.

– Вы верно подметили, но это особый случай. И я уверяю вас, возможно… – Я сделал драматическую паузу. – Все ваше представление и ваши теории могут быть научно подтверждены.

Профессор замер и насторожился.

– Подтверждение теории при помощи ваших психов? Звучит так же, как возможность носить воду в дырявом сетчатом коромысле.

Я продолжал наседать на профессора.

– Увы, я сам был в полном замешательстве и, конечно же, не поверил бы и самому себе, если бы не этот поистине уникальный случай с множественностью личностного наложения…

Профессор прекратил борьбу с дверью и моей туфлей, поднял голову и прищурил глаза.

– Вы говорите, личностного наложения? Может, у вашего психа простое пограничное расстройство?

– Увы, профессор, у него нет ни патологических отклонений, ни двойственности личности. Но зато у него есть… – Я снова сделал драматическую паузу. – Память о перезаписанных ранее личностях себя же.

Дверь дернулась и распахнулась полностью, открывая мне все запахи дома. Я уловил тот самый аромат, ускользавший на пороге, и наконец узнал его: земляника. Так пахнет чай, который заваривают, когда болеют.