Глава 2
Сосновка встретила Матвея зловещей тишиной. Заснеженные улицы казались безжизненными, лишь ветер завывал между домами, словно оплакивая чью-то судьбу. Сердце Матвея колотилось как безумное, когда он свернул на знакомую с детства улицу.
И вот он — родной дом. Но что-то было не так. Распахнутые настежь ворота хлопали на ветру, словно крылья раненой птицы. Дверь в дом была приоткрыта, будто приглашая войти незваного гостя.
«Господи, только бы с мамой всё было в порядке,» — пронеслось в голове Матвея, когда он, выскочив из машины, побежал к дому, проваливаясь по колено в сугробы.
— Мама! Мамочка! Я здесь! Я приехал! — кричал он, но лишь эхо отвечало ему, отражаясь от стен пустого дома.
Ворвавшись внутрь, Матвей на мгновение замер. Комната, такая родная и знакомая, словно застыла во времени. Те же выцветшие обои с цветочным узором, которые он помнил с детства. Тот же старенький комод с фотографиями в рамках. И та же кровать у дальней стены…
Сердце Матвея пропустило удар. На кровати, укрытая ветхим лоскутным одеялом, которое когда-то сшила ещё бабушка, лежала неподвижная фигура.
«Нет, нет, нет,» — шептал Матвей, медленно приближаясь к кровати. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом.
Дрожащей рукой он коснулся плеча лежащего человека. Страх сковал его, когда он медленно повернул фигуру к себе.
Бледное лицо матери с закрытыми глазами. Такое родное и такое… безжизненное.
— Мама… мамочка… — слова застряли в горле, превратившись в едва слышный шёпот.
Секунды тянулись вечностью. И вдруг… Лёгкое движение ресниц. Слабая улыбка на бледных губах.
— Сынок… ты приехал… — прошептала Мария Ивановна, с трудом открывая глаза.
Волна облегчения накрыла Матвея с головой. Он рухнул на колени у кровати, обнимая хрупкое тело матери, прижимая её к себе, словно боясь, что она может исчезнуть.
— Мамочка, прости меня! Я так виноват перед тобой! — рыдал он, целуя её морщинистые руки, седую голову. — Я больше никогда, слышишь, никогда тебя не оставлю!
Мария Ивановна слабо улыбнулась, поглаживая сына по голове. Её рука, такая тонкая и почти прозрачная, казалась невесомой.
— Ну что ты, Матвейка, не плачь. Я просто прилегла отдохнуть немного. Старость, знаешь ли, не радость. Всё тяжелее становится…
Матвей поднял заплаканное лицо, вглядываясь в родные черты. Несмотря на бледность и явную слабость, глаза матери по-прежнему светились той же бесконечной любовью и добротой, которую он помнил с детства.
— Мам, как же так? Почему ты не сказала, что тебе плохо? Почему не позвонила? — вопросы вырывались сами собой.
Мария Ивановна тяжело вздохнула:
— А зачем, сынок? У тебя своя жизнь, свои заботы. Не хотела тебя беспокоить. Да и что я могла сказать? «Сынок, мне одиноко»? «Сынок, я болею»? Ты бы всё равно не смог приехать…
Каждое слово матери было как удар ножом в сердце Матвея. Он вспомнил все те разы, когда обещал приехать и не приезжал. Все те звонки, которые он «забывал» сделать.
— Мама, прости меня, — прошептал он, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза. — Я был таким эгоистом. Думал только о себе, о своей карьере. А ты здесь… одна…
Мария Ивановна слабо покачала головой:
— Не вини себя, сынок. Я горжусь тобой. Ты добился всего сам, стал успешным. Это ли не счастье для матери?
— Какой успех, мама? — горько усмехнулся Матвей. — Что толку от всех денег мира, если я забыл о самом главном? О тебе.