Глава 3. Тот, кто не заметил слез

В декабре кольцо приняли за одиннадцать тысяч четыреста.

Приемщица в ломбарде на Пушкинской, девочка лет двадцати трех с наращенными ресницами, достала его из черного футляра, где оно лежало между двумя нетронутыми запонками, положила на весы, потом капнула кислотой на срез, потом назвала сумму и подвинула бланк.

— Точно сдаете? — спросила она, не поднимая глаз. — Обычно возвращаются.

— Точно, — сказала Марина.

Одиннадцать тысяч четыреста за двенадцать лет. Она вышла на улицу с деньгами в кармане и минут пять стояла на морозе, ожидая, что накатит. Не накатило. Накатило вечером, дома, когда она полезла в шкаф за полотенцем и наткнулась на его старый свитер, забытый на верхней полке.

В декабре Марина устроилась в химчистку «Снежинка» приемщицей.

В этом была своя издевка, которую она оценила месяца через полтора. Восемь часов в день она стояла за стойкой, принимала у людей их пальто, пуховики, шторы и свадебные платья, выписывала квитанции и объясняла, почему пятно от вина выводится, а от ржавчины нет. Двенадцать тысяч оклада плюс процент с выработки: в хороший месяц выходило двадцать восемь, в январе, когда пуховики носят, а не сдают, двадцать две.

Зато она научилась разговаривать с чужими людьми, чего не делала двенадцать лет. И еще она увидела вблизи, из чего состоит быт сотен семей: детские куртки с оторванными капюшонами, мужские костюмы, которые приносят раз в год, ковры, простыни, чей-то пиджак с чужим длинным волосом на плече, при виде которого Марина отвернулась и долго перекладывала бланки.

Двадцать второго января ей исполнилось тридцать восемь. Из всех, кто помнил эту дату, отозвался один банк: прислал поздравление и предложение кредита на выгодных условиях. Марина отстояла смену, купила по дороге кусок наполеона в кулинарии и съела его стоя, не снимая пальто.

Развод оформили в феврале, быстро, без имущественных споров, потому что споров не было.

Юрист, к которому Марина сходила один раз, за деньги, схватился за голову.

— Марина Сергеевна, вы понимаете, что квартира куплена в браке? Половина ваша. Плюс вы вложили деньги от продажи наследственной квартиры матери, и это доказуемо, у нас есть договор.

— Понимаю.

— И вы отказываетесь.

— Отказываюсь.

— Почему?

Марина тогда долго думала, как объяснить, и не смогла.

— Потому что если я возьму половину, я двадцать лет буду в ней жить и каждый день думать, что это компенсация. Что мне заплатили за двенадцать лет. Я не хочу знать, сколько я стою в квадратных метрах.

Юрист посмотрел на нее поверх очков и сказал, что это самая дорогая гордость, которую он видел за пятнадцать лет практики. Марина ответила, что дешевой гордости не бывает.

Она сняла однушку у вокзала, двадцать восемь метров, окно на пути, шестнадцать тысяч в месяц с коммуналкой. Перевезла туда чемодан вещей, коробку с блокнотом и материнскую машинку, и больше ничего.

Помещение она нашла в феврале, по объявлению на столбе.

Полуподвал на Садовой, восемнадцать метров, отдельный вход с улицы, окно под самым потолком, из которого видно только ноги прохожих и колеса. Прежде там был пункт приема стеклотары, потом шиномонтаж, потом ничего. Хозяин, Игорь Валентинович, показывал помещение в резиновых сапогах, потому что весной подтапливало.

— Сырость, — честно сказал он. — Крысы были, вывели. Двадцать три тысячи, и это я вам по-божески, тут центр. Пока ремонт делаете, не беру, у меня тут все равно полгода никого не было. Откроетесь, тогда и начнете платить.

Марина спустилась, встала посередине и подняла голову к окну под потолком. Свет шел оттуда северный, ровный, ложился на пол широкой полосой.

— Беру, — сказала она.

Ремонт она делала сама, полтора месяца, по вечерам после химчистки. Отмывала стены, красила, циклевала пол, привинчивала полки. Раскроечный стол купила на «Авито» у мужчины, который закрывал ателье, и он же отдал ей за тысячу коробку старых лекал. Промышленную машинку взяла в рассрочку, первый взнос из ломбардных одиннадцати тысяч четырехсот.

Двенадцатого марта Марина уволилась из «Снежинки» и открылась. В тот же день она отдала Игорю Валентиновичу первые двадцать три тысячи, и с этого дня у нее не стало ни зарплаты, ни оправданий.

Вывеску она сделать не успела и не на что было. Марина написала от руки на листе А4 фломастером «АТЕЛЬЕ. РЕМОНТ И ПОШИВ» и приклеила скотчем на стекло входной двери снаружи. Своей фамилии не написала. Постояла, посмотрела на лист с улицы и подумала, что фамилия там смотрелась бы нахально: кто она такая, чтобы вешать свое имя на дверь.

Первый день никто не пришел. Марина просидела с девяти до семи, дважды перемотала все катушки, трижды протерла стол и один раз заплакала, быстро и деловито, отвернувшись к стене, будто это тоже было в списке дел.

Второй день никто не пришел. На третий спустилась женщина сверху.

— Ты, что ли, новая? — Она встала в дверях, подперла плечом косяк и оглядела мастерскую цепким взглядом, каким осматривают чужую голову перед стрижкой. Ей было за шестьдесят, крашеная в баклажан, в фартуке, забрызганном краской. — Тамара Ильинична. Парикмахерская наверху, двадцать восьмой год стою.

— Марина.

— Марина, а дальше?

Марина запнулась. Дальше была фамилия, которую она вернула месяц назад и еще ни разу не произносила вслух перед посторонними.

— Крылова.

— Ага. — Тамара Ильинична обошла помещение, потрогала стол, покрутила колесо у «Подольск». — Ты мне вот что скажи. Ты по-настоящему шьешь или как эти, которые полгода посидят и съедут?

— По-настоящему.

— Проверим. — Она стянула с себя фартук и протянула ей. — Карман оторвался, второй месяц хожу. Возьмешься?

Марина пришила карман за десять минут, двойной строчкой, с закрепками по углам, как учила мать.

Тамара Ильинична повертела фартук, подергала карман изо всей силы и сказала:

— Ну, Крылова. Живи.

С этого дня клиентки пошли. Не потоком, а по одной, по две в день, все сверху, все из-под фена: подшить, ушить, поменять молнию, спасти любимое.

Денег хватало впритык. Марина считала каждый день, вела тетрадь, где в левом столбце были расходы, а в правом приход, и в первый месяц правый столбец проиграл левому четыре тысячи, во второй сравнялся, а в мае впервые обогнал. Эти четыре тысячи закрыл расчет из «Снежинки», отложенный на черный день и ушедший в первый же месяц.

В мае к ней спустилась женщина в перчатках, с прямой спиной, и втащила в мастерскую чехол на плечиках.

— Вера Николаевна Пахомова, завуч сто девятой школы, — представилась она так, будто вызывала к доске. — У меня катастрофа. Свадьба в субботу.

В чехле было свадебное платье, которое салон «ушил по фигуре» и загубил: вытачки завалили, спинка морщила, шов на боку пошел винтом.

— Мне сказали, что это не спасти, — сказала Вера Николаевна, и голос у нее впервые дрогнул. — Настя вчера ревела до двух ночи. Она у меня одна.

Марина расстелила платье на столе и полтора часа молча его смотрела, распарывая по шву и прикидывая, сколько запаса оставил производитель.

— Спасу, — сказала она наконец. — Придется перекроить спинку и посадить на другую вытачку. И девочку надо привезти, два раза.

— Сколько?

— Восемь тысяч.

— В салоне взяли четырнадцать и испортили.

— Значит, восемь.

Платье она сдала в пятницу вечером. Настя, худенькая, испуганная, крутилась перед зеркалом в примерочном углу, а Вера Николаевна стояла у стены со сжатыми губами и не сказала ни слова, только потом, у двери, повернулась и коротко пожала Марине руку. Рука у завуча была сухая и крепкая.

Он вошел в дождливый четверг в конце апреля. Высокий, нескладный, с порванным по шву пиджаком и виноватой улыбкой.

— Говорят, вы творите чудеса, — сказал он. — А я вот зацепился за гвоздь. Важная встреча завтра, а я как оборванец.

— Снимайте, — велела Марина, не отрываясь от машинки. — Через полчаса будет как новый.

Он сел на скрипучий стул у окна и не ушел. Смотрел, как она работает, и молчал так уютно, что она сама не заметила, как разговорилась. О ткани, о подкладке, которая всегда садится, о том, как страшно было начинать в тридцать восемь.

— А по-моему, это не страшно, — сказал он. — По-моему, это смело.

Марина уколола палец. Впервые за долгое время не от неловкости, а от того, как он на нее смотрел. Не оценивая. Просто видя.

Его звали Глеб Терехов, и он реставрировал старую мебель во флигеле бывшего завода в Купчино. Пиджак ему был нужен для встречи с заказчиком, у которого в квартире стоял ореховый буфет тысяча девятисотого года.

Он приходил еще. То за пуговицей, то подшить брюки, то «просто мимо проходил», хотя от Купчино до Садовой было сорок минут по пробкам, и оба это знали. Приносил кофе в двух стаканчиках, всегда сразу в двух, будто заранее знал, что останется. Свой пил с двумя ложками сахара и стеснялся этого.

Марина ловила себя на том, что ждет скрипа входной двери, и пугалась этого ожидания.

В середине июня она сказала ему прямо, глядя в глаза, положив ножницы:

— Я не умею больше по-старому. Я не буду ничьей прачкой. Никогда.

Глеб посмотрел на нее долго, серьезно.

— А я и не прошу стирать, — сказал он тихо. — Я прошу разрешить мне иногда приносить тебе кофе. И смотреть, как ты шьешь.

— И все?

— Пока все. — Он пожал плечами. — Марина, мне сорок три года. Я умею ждать, я в этом даже слишком хорош. Хуже другое: я не умею вовремя останавливаться. Так что ты мне говори, если что не так. Я пойму не сразу, но пойму.

Что-то внутри дрогнуло. То самое, что она так долго держала запертым.

Двадцать восьмого июня, в четверг, в половине седьмого вечера, зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, городской. Марина как раз доводила подгибку на юбке и зажала телефон плечом.

— Слушаю.

Женский голос в трубке был надломленный и отдаленно знакомый.

— Марина? Марина Сергеевна? — Пауза, всхлип. — Это Аня. Я понимаю, что не имею никакого права вам звонить. Но мне больше некому.

Марина медленно сняла ногу с педали. Машинка стихла.

За окном под потолком шли ноги и колеса, и начинался дождь, первый за неделю.

— Артем в больнице, — сказала Аня. — Уже пятый день. И он все время повторяет ваше имя.