Глава 1. Чужая помада
Вода шумела, и Марина не сразу услышала их голоса.
Она стояла в тесной ванной, где едва разворачивались двое, и держала в руках его рубашку — светло-голубую, ту самую, в которой Артём уходил на совещания. Ткань была ещё тёплой от стирки, пахла порошком и чем-то её, домашним. Двенадцать лет её руки знали каждый его воротник наизусть.
Пальцы сами прошлись по карману — привычка, выработанная годами: он вечно забывал там мелочь, флешки, скомканные чеки. Сегодня карман отозвался чем-то гладким и твёрдым. Марина вытащила это на свет.
Помада. Тёмно-винный тюбик, дорогой, тяжёлый. Не её оттенок. Она такой не носила никогда — Артём говорил, что тёмное её старит.
Сердце ещё не поняло, а руки уже задрожали. Она прижала рубашку к груди, будто хотела спрятаться за ней, и в этот момент из коридора донёсся смех. Женский. Молодой, свободный, чужой в её квартире.
Дверь ванной была приоткрыта. В узкую щель Марина увидела прихожую — и мужа. Артём стоял к ней спиной и обнимал женщину. Не по-дружески. Ладонь лежала на её талии так уверенно, так по-хозяйски, как когда-то лежала на Марининой. Женщина запрокинула голову и смеялась, а он наклонялся к ней всё ближе.
Марина не закричала. Не выронила рубашку. Она просто стояла, вцепившись в мокрую ткань, и смотрела, как двенадцать её лет умещаются в одну эту секунду — в чужую помаду, в чужой смех, в чужую талию под знакомой рукой.
Мелькнула глупая, цепкая мысль: а ведь эту рубашку она гладила только вчера. Проводила утюгом по воротнику, разглаживала манжеты, думала — к среде надо купить ему новые запонки. Заботилась. Планировала. Строила их общее "завтра", которого уже не было ни секунды.
— Ты же сказал, её нет дома, — тихо произнесла женщина.
— Стирает где-то, — отмахнулся Артём. — Она вечно что-то стирает.
Вот так. "Она вечно что-то стирает." Вся её жизнь, всё её служение уместилось в этой брошенной фразе, в этой лёгкой досаде мужчины, которому жена мешает быть счастливым.
Марина медленно осела на край ванны. Кафель был холодным сквозь домашнее платье. Рубашка в руках промокла окончательно, и она вдруг поняла, что плачет — беззвучно, давясь воздухом, чтобы не выдать себя.
Чтобы не помешать. Даже сейчас — чтобы не помешать.
За дверью снова засмеялись. А Марина сидела в тесной ванной, прижимала к себе выстиранную добела чужую ложь и впервые за двенадцать лет не знала, что ей делать со своими руками.