Глава 3. Портрет без имени

Вентиляции в Зеркальной зале не было никогда, и подтвердить это оказалось проще, чем я думал: у меня в архиве, среди тысяч листов, которые я собирал восемнадцать лет, хранился подлинный план дворцовых построек, снятый при мне же три года спустя после убийства, когда меня на короткое время вернули к делу под предлогом «упорядочивания документов». План я тогда переписал себе от руки, страница за страницей, потому что уже тогда не доверял оригиналам.

Ни воздуховода, ни отдушины, ни решетки в стене между Зеркальной залой и коридором за третьим зеркалом на этом плане не значилось. Зато значился сам коридор, помеченный сухим канцелярским словом «служебный проем», без единого объяснения его назначения.

Значит, деньги, выплаченные канцлером архитектору за день до убийства, ушли не на вентиляцию. Ушли на что-то в этом самом проеме: расширение, укрепление двери, новый механизм в раме зеркала, который открывался бы тише прежнего.

Кто-то готовил этот путь заранее. Не для бегства. Для прихода.

Я поднял из своего архива и другие записи того же архитектора, благо восемнадцать лет собирательства приучили меня хранить копии всего, что проходит через мои руки, даже того, что на первый взгляд не имеет отношения к делу. За полгода до убийства тот же человек получил три платежа, каждый из личных средств канцлера, каждый под невинным предлогом: укрепление свода в галерее, замена оконных рам в северном крыле, ремонт дымохода в покоях, которые, как я установил по тому же плану, давно стояли пустыми.

Три ложных предлога подряд, все оплачены одним и тем же человеком, все в течение полугода до смерти герцога. Архитектор строил не вентиляцию и не дымоходы. Он строил дорогу, шаг за шагом, платеж за платежом, и делал это достаточно тихо, чтобы ни один счетовод, кроме такого же дотошного архивариуса, каким стал я сам, этого не заметил.

Я записал все три платежа на отдельный лист, вместе с датами, и только после этого получил вызов в канцелярию.

Утром меня вызвали в канцелярию, что за восемнадцать лет случалось едва ли раз в год, и я шел по коридорам дворца с тем ощущением, какое бывает у человека, идущего по льду, который вроде бы держит, но каждый шаг отдается легким потрескиванием.

Канцлер постарел с той нашей первой встречи восемнадцать лет назад, но глаза у него остались такими же, какими я их запомнил: внимательными, спокойными, глазами человека, который никогда не повышает голос, потому что ему никогда не приходилось.

– Господин Ленц, – сказал он, не поднимаясь из-за стола. – Присаживайтесь. У меня к вам небольшое поручение, не связанное с вашим обычным архивом.

– Слушаю, ваша светлость.

– Мы затеваем упорядочивание старых расходных книг, – сказал он, разворачивая какие-то бумаги, не глядя на меня. – Тридцать лет записей, все вперемешку, и я подумал, что человек с вашей дотошностью справится лучше архивариусов. Как продвигается ваша личная переписка, кстати? Давно ли вы виделись с госпожой Адель?

Он произнес это так небрежно, так вскользь, между двумя канцелярскими фразами, что если бы я не провел восемнадцать лет, вылавливая именно такие интонации из чужой речи, я бы пропустил вопрос мимо ушей.

– Не имею чести быть знакомым, ваша светлость, – солгал я ровно.

– Странно, – сказал канцлер, все так же не поднимая глаз от бумаг. – Мне казалось, вы старые знакомые еще с тех пор, как оба служили при дворе. Впрочем, память в моем возрасте подводит. Забудьте, что я спрашивал.

– Кстати, – добавил он, когда я уже был у двери, и я снова остановился, зная заранее, что это «кстати» окажется главным во всем разговоре. – Вы ведь всегда славились памятью на цифры, господин Ленц. Скажите, вам не попадались в старых книгах платежи архитектору Ворну? Толковый был человек, жаль, что рано утонул.

– Не припомню такого имени, ваша светлость, – сказал я, чувствуя, как внутри у меня все сжимается в тугой узел. – Архивы велики, немудрено что-то упустить.

– Немудрено, – согласился канцлер и наконец поднял на меня глаза, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни гнева, только ровное, почти дружеское внимание, от которого мне стало холоднее, чем от любой открытой угрозы. – Упорядочивание расходных книг, о котором я просил, не к спеху, господин Ленц. Считайте это подарком человеку, который слишком долго работал без отдыха. Найдите время для себя. У всех нас его меньше, чем кажется.

Он протянул мне стопку расходных книг, я взял их, поблагодарил и вышел, чувствуя спиной его взгляд до самого поворота коридора.

Он знал. Знал не про имя случайно всплывшее в разговоре, а про встречу, про зеркало, про все.

Я не пошел к себе в архив. Я пошел прямо в дальнее крыло, туда, где старым слугам полагается доживать век среди пыли, и всю дорогу убеждал себя, что тревога моя беспочвенна, что канцлер просто проверял меня на слове, что восемнадцать лет ничего не менявшаяся жизнь не может измениться именно сегодня.

У двери комнаты Адель стояли двое стражников, и лицо у обоих было то самое, ровное, участковое, которое я научился читать без ошибок задолго до того, как это слово вообще появилось в языке.

– Что случилось? – спросил я.

– Госпожа Адель скончалась этой ночью, – сказал старший из двоих. – Во сне. Лекарь говорит, сердце, давно было слабым.

– Лекарь ее осматривал вчера утром, – сказал я. – Диагноз был другой.

Стражник посмотрел на меня без всякого выражения.

– Значит, лекарь ошибся вчера, – сказал он. – Сегодня он ошибиться не мог, потому что сегодня она уже не дышит, а с этим не поспоришь.

Меня впустили внутрь только потому, что я показал бумагу, дающую мне право осматривать место любой смерти во дворце, оставшуюся с тех давних дней, когда меня еще держали в деле хоть на что-то похожем на должность.

Адель лежала на кровати, аккуратно, руки сложены на груди, лицо спокойное, слишком спокойное для женщины, которая накануне ночью бегала по тайным коридорам с чужим следователем и слишком хорошо понимала цену своей смелости.

На прикроватном столике стояла свеча, догоревшая до самого основания, и рядом с ней лежала белая роза, свежая, без единого увядшего лепестка, будто ее срезали час назад.

Я узнал этот цветок так же ясно, как узнал бы собственный почерк.

– Кто принес розу? – спросил я у стражника.

– Не могу знать, господин. Мы заступили на пост уже после того, как ее нашли.

– Кто нашел ее?

– Служанка, что приносит воду по утрам, – сказал стражник. – Прибежала с криком, разбудила полкрыла. Мы явились через четверть часа, роза уже лежала здесь, свеча уже была догоревшей.

– Дверь была заперта?

– Заперта изнутри, господин. Служанке пришлось звать плотника, чтобы вскрыть.

Я записал это про себя как отдельный факт, который еще предстояло понять: если дверь заперта изнутри и окна на втором этаже забраны решеткой еще при постройке крыла, розу оставил либо сама Адель, зная заранее, что ей суждено, либо тот, у кого был другой путь внутрь, о котором я пока не знал ничего.

Я стоял над телом женщины, которая накануне ночью сказала мне, что трусихе, которой нечего терять, легче быть смелой, и думал о том, что мир, оказывается, устроен куда быстрее, чем я предполагал: она была смелой один вечер и заплатила за это одной ночью.

Я обыскал комнату методично, так, как обыскивал бы место преступления, если бы мне разрешили называть это место преступления вслух, а не «естественной смертью».

Под матрасом ничего. В сундуке с бельем ничего, кроме самого белья. В ящике туалетного столика, среди тех же высохших флаконов, что я видел прошлой ночью в опочивальне, лежала маленькая книжица псалмов, потрепанная, с оторванным уголком обложки.

Я раскрыл ее просто по привычке, пролистать, прежде чем отложить, и между страниц, там, где по всем правилам полагалось лежать закладке, лежал маленький овальный портрет, размером с ладонь, писанный тонкой кистью на слоновой кости, в простой оправе без камней.

На портрете была изображена молодая женщина, лет двадцати, в скромном платье без придворных украшений, с гладко убранными волосами и тем самым поворотом головы, чуть выше подбородка, левое плечо ниже правого, который я видел в третьем зеркале восемнадцать лет назад и который узнал бы из тысячи.

Лицо, если бы не молодость и не простота наряда, можно было бы принять за лицо самой королевы.

Я перевернул портрет.

На обороте, тем же ровным женским почерком, что писал восемь слов на половине листа, было выведено единственное слово, имя, которого я не встречал ни в одном документе за восемнадцать лет службы, ни в одном списке придворных, ни в одной сплетне, какие обычно доходят даже до самого нелюбопытного архивариуса.

«Мирель».

Я сидел на краю чужой кровати, рядом с телом женщины, погибшей за то, что решилась мне помочь, и держал в руках лицо человека, о существовании которого не знал никто из тех, кого я допрашивал восемнадцать лет назад.

Внизу, под именем, приписано было еще одно слово, мельче, будто дописанное позже, другими чернилами.

«Сестра».

Я закрыл книжицу псалмов, спрятал портрет за пазуху, туда же, где лежала завернутая в платок запонка с гербом Морланов, и еще долго сидел рядом с телом Адель, слушая, как за дверью переговариваются стражники, ожидающие, когда я закончу и позволю унести ее.

Восемнадцать лет я искал ответ на вопрос, была ли королева в Зеркальной зале. Теперь у меня в руках было лицо женщины, которую никто никогда не называл сестрой ее величества вслух, и я понимал, что это лицо меняет не ответ на старый вопрос, а сам вопрос целиком.

Если у королевы действительно была сестра, скрытая от глаз двора, о существовании которой знала только одна старая служанка, унесшая эту тайну с собой сегодня ночью, то отражение в третьем зеркале могло принадлежать вовсе не ее величеству.

Оно могло принадлежать Мирель.