Глава 2. Восьмая линия

Уголь хрустит у меня за спиной, и я не оборачиваюсь сразу, потому что первая мысль, честная, не героическая, звучит просто: сейчас будет плохо.

– Я же сказал: не ходи сюда, – повторяет Раэн, и в этот раз голос у него не глухой, а какой-то ободранный, будто слова царапают горло по пути наружу.

Я оборачиваюсь. Он стоит в трех шагах, все еще без рубашки после оборота, с трещинами на коже, которые постепенно гаснут, темнея от раскаленно-рыжего до почти черного, и смотрит не на меня, а на стену за моей спиной.

– Семь имен, – говорю я. – Ты не сказал мне, что я не первая.

– Никто не спрашивал.

– Отличный ответ для человека, который месяц назад посмотрел на меня как на находку и с тех пор врет мне в лицо через день.

Он делает шаг вперед, и воздух между нами снова густеет, как густеет всегда, когда он подходит слишком близко, только сейчас в этой густоте нет уже привычной тесноты его драконьей половины. Есть что-то другое. Что-то, что я определяю не сразу, а через пару секунд, когда узнаю по себе: это стыд.

– Илта была первой, – говорит он тихо, глядя мимо меня на стену. – Двадцать два года назад. Мереса, Каланна, Сув, Ясна, Дариола. Верис была последней перед тобой. Каждая держала связь около года, иногда меньше. Ты на четвертой неделе чувствуешь то, на что у них уходили месяцы. Вот почему сегодня я испугался, Аня. Не потому что ты слабая. Потому что ты слишком быстро научилась.

– Что с ними случилось?

– Связь забирает, – говорит он после долгой паузы, и по тому, как он выбирает слово "забирает" вместо любого другого, я понимаю: это не вся правда, это та часть правды, которую он готов произнести вслух.

– Забирает что?

Он не отвечает. Разворачивается и уходит, и в этот раз я не иду за ним, потому что ноги у меня по-прежнему босые, ладонь горит, а сил хватает ровно на то, чтобы дойти до дома самой.

Нейра встречает меня у двери с тазом теплой воды и лицом человека, который уже все слышал от кого-то из слуг быстрее, чем я успела дойти до крыльца.

– Вы нашли стену, – говорит она не спрашивая, промывая мне ладонь.

– Ты знала про имена?

Нейра молчит дольше, чем нужно для простого "да" или "нет", и я вижу, как у нее дергается уголок рта.

– Я служила Верис, – говорит она наконец. – Последний год. Меня приставили к ней за месяц до конца, потому что прежняя служанка не выдержала и попросилась в другой дом. Я думала, что после нее меня отправят куда угодно, лишь бы не к следующему ключу. А меня отправили к вам.

– Как она умерла?

– Официально – истощение, – говорит Нейра, и в этом слове "официально" помещается больше, чем в целом абзаце обычного рассказа. – Госпожа ключ, я не видела ее тело. Никто из слуг не видел. Ее увели ночью, а утром сказали, что она не пережила оборот. Обычно тело хоть кто-то видит. Хоть для похорон.

Я сижу с обожженной ладонью в тазу остывающей воды и чувствую, как внутри у меня выстраивается вопрос, который я не готова была задать себе даже наедине.

– Значит, может быть, она не умерла.

– Я этого не говорила, госпожа.

– Ты и не должна была. Я сама сказала.

Перед самым ужином, когда Нейра уже унесла таз с остывшей водой, в дверь стучат, и это оказывается не служанка с подносом, а сам Раэн, снова одетый, с непривычно пустыми руками, будто он забыл, зачем пришел, еще на пороге.

– Дай посмотреть, – говорит он, кивая на мою ладонь.

– Ты уже смотрел на арене.

– На арене я смотрел как глава дома. Сейчас смотрю иначе.

Я протягиваю руку, и он берет ее осторожно, двумя пальцами за запястье, будто боится, что от более уверенного прикосновения ожог вспыхнет заново. Мазь, которой его снабдила Нейра, пахнет чем-то травяным и горьким, и он наносит ее так неумело, что становится ясно: за двадцать два года он ни разу не делал этого своими руками, всегда перекладывая на слуг.

– Ты не ответил про Мересу и остальных, – говорю я, пока он занят повязкой.

– Не ответил, – соглашается он.

– Собираешься ответить когда-нибудь?

Он поднимает голову, и в его глазах на секунду мелькает что-то похожее на усталость человека, который двадцать два года несет груз, о котором нельзя рассказать вслух ни одной живой душе.

– Собираюсь дожить с тобой до того дня, когда отвечать станет уже не обязательно, – говорит он. – Потому что правда о них ничего не изменит для тебя сегодня, Аня, кроме того, что ты начнешь бояться меня раньше срока. А мне и без того есть, чего с тобой бояться.

– Чего именно?

Он не отвечает, заканчивает повязку и уходит так же резко, как пришел, и я остаюсь одна с перевязанной ладонью и очередным вопросом, добавленным к списку тех, на которые за месяц не получила ни одного честного ответа.

Вечером меня вызывают в малый зал, куда я до сих пор не заходила ни разу, потому что, как объяснила Нейра, туда зовут только по делу совета, а не по прихоти. За длинным столом сидят четверо, и во главе, но не на месте Раэна, сидит худой мужчина с проседью в висках, чей взгляд ощупывает меня с той же деловитой оценкой, с какой оценивают лошадь перед покупкой.

– Госпожа ключ, – говорит он, и это первый раз, когда кто-то, кроме Нейры, вообще снисходит до обращения ко мне напрямую, а не через Раэна. – Меня зовут Хорм, я советник дома. У нас есть к вам несколько вопросов, пока глава занят на юге.

– Раэн знает, что вы меня вызвали?

– Раэн узнает, когда сочтет нужным доложить кто-то из присутствующих, – отвечает Хорм с легкой, совершенно неприкрытой улыбкой. – А до тех пор ответьте мне вот что: вы понимаете, госпожа ключ, что связь между вами и главой дома это государственный инструмент, а не личное дело двух людей?

– Мне так и объяснили в первый день. Коротко и без подробностей.

– Хорошо, что вы это помните, – говорит он. – Потому что до меня дошли сведения, что сегодня на арене оборот сорвался из-за вашей несдержанности. Это первый подобный срыв за двадцать два года службы дома, госпожа ключ. Прежние семь ключей ни разу не подводили главу в момент обращения.

– Прежние семь ключей, – повторяю я, глядя ему прямо в глаза, – насколько я понимаю, все мертвы. Может быть, несдержанность это не худшее из качеств, которые может проявить человек в моем положении.

Кто-то из сидящих рядом с Хормом коротко вдыхает, будто я сказала нечто, о чем не принято говорить вслух в этом зале, а сам Хорм на секунду теряет улыбку полностью, прежде чем возвращает ее на место, чуть более натянутой, чем прежде.

– Вы дерзкая, – говорит он. – Это может стоить вам дороже, чем вы думаете. Дом располагает и другими кандидатами на вашу роль, госпожа ключ, из семей, обученных сдержанности с рождения. Подумайте об этом на досуге, прежде чем срывать следующий оборот.

Меня отпускают без объяснений, зачем вообще вызывали, и всю дорогу назад, через темный двор, я чувствую спиной взгляды слуг, будто новость о зале совета уже облетела дом быстрее, чем я успела дойти до собственной двери.

Комната, в которой меня поселили в первую неделю, раньше, как я узнала только сейчас от Нейры, принадлежала Верис. Обстановку сменили не полностью: кровать новая, но сундук у окна старый, с потертыми уголками, и я, вернувшись от совета, впервые за месяц решаю осмотреть его по-настоящему, а не просто складывать туда одежду.

Дно у сундука двойное. Я нащупываю это не сразу, а только когда достаю последнее платье и чувствую под пальцами доску, которая поддается легче, чем должна поддаваться цельная столешница.

Под доской лежит сложенный листок бумаги, пожелтевший по краю, исписанный мелким, торопливым почерком, будто автор писал в спешке или в темноте, боясь, что его застанут за этим занятием.

"Той, кто придет после меня. Ты чувствуешь его как свое, и первые месяцы это кажется почти нежностью, почти теплом, ради которого можно многое стерпеть. Бойся не жара. Бойся холода. Когда вместо ярости и страха начнешь чувствовать спокойствие, ровное, безразличное, чужое, знай: это не значит, что связь ослабла. Это значит, что она входит в последнюю стадию, и с этой стадии никто из нас не возвращался обратно собой. Беги, пока чувствуешь только жар. Когда почувствуешь холод, будет поздно. И не верь никому в этом доме, кто скажет тебе, что я умерла тихо во сне".

Я сижу на полу перед распахнутым сундуком с этим листком в руках, и впервые за месяц дрожь в моих пальцах не имеет никакого отношения к чужой ярости, доносящейся через два двора отсюда.

Я перечитываю письмо еще раз, потом еще, пытаясь понять, что именно чувствую сейчас, в эту самую минуту, сидя на холодном полу чужой комнаты, которая раньше принадлежала женщине, оставившей мне предупреждение вместо прощания. Жар. Пока еще жар, отчетливый, живой, тот самый, что заставляет меня краснеть, когда Раэн держит мою руку дольше необходимого для перевязки. Значит, у меня еще есть время, если верить Верис, а не верить ей у меня нет никаких причин, кроме отчаянного желания, чтобы все это оказалось лишь письмом напуганной женщины, не сумевшей отличить обычную усталость от настоящей опасности.

Но Нейра сказала: тело никто не видел. И письмо написано не рукой умирающей, а рукой человека, готовившегося к побегу и не успевшего его совершить, или успевшего, но не сумевшего унести с собой единственную улику собственной правоты.

Я прячу листок обратно под доску сундука, туда же, куда прятала его Верис, потому что придумать более надежное место за один вечер не успеваю, и ложусь в кровать, которая когда-то была ее кроватью, слушая, как в доме постепенно затихают голоса, а где-то далеко, за два двора отсюда, Раэн, судя по ровной, почти умиротворенной тишине внутри меня, наконец уснул, впервые за месяц не сердясь, не боясь и не пряча от меня ничего, кроме, возможно, единственной правды, ради которой я теперь точно не смогу уснуть сама до самого рассвета.