Глава 1. Спина к спине

Он злится за два двора отсюда, а руки у меня начинают дрожать здесь.

Я уже научилась определять по силе тряски, насколько всё плохо. Лёгкая рябь в пальцах — кто-то опоздал с докладом. Дрожь до локтей — совет спорит. Если ложка падает на пол — значит, кому-то сегодня уже не спорить.

Сегодня ложка упала в третий раз за утро.

— Госпожа ключ, — сказала Нейра, поднимая её с пола, — вам бы не есть в это время. Раньше или позже, но не когда он в совете.

Нейра прислуживает мне месяц, ровно столько же, сколько я здесь. Она единственная в этом доме, кто говорит со мной как с живым человеком, а не как с деталью механизма, и я подозреваю, что за это ей отдельно доплачивают.

— Меня зовут Аня, — сказала я в четырёхсотый раз.

— Да, госпожа ключ.

Отлично. Просто отлично.

Месяц назад я вышла из подъезда в семь сорок утра, с непросохшими волосами и стаканом кофе, который так и не выпила. Между мной и остановкой был перекрёсток, серый февральский воздух и то, чего в моём городе быть не могло: тёплая полоса, как от печки, поперёк тротуара.

Я в неё вошла. У меня было двадцать минут до автобуса, и я подумала — прорвало трубу.

Дальше — камень, крики, чужие руки, чей-то приказ «не трогать её», и очень тихий момент, когда всё вокруг замолчало, потому что в круг вошёл человек с золотыми глазами и посмотрел на меня, как смотрят на найденную вещь.

Мне потом объяснили. Объяснили просто, за одну минуту, и это, наверное, самая короткая инструкция по жизни, которую мне выдавали.

Я — ключ. Без меня он не может обращаться. Со мной он не может себя контролировать.

Всё. Больше ничего не сказали. Ни как это работает, ни сколько это длится, ни что бывает с ключами потом.

Про «в обе стороны» я узнала сама, на четвёртый день, когда сидела в отведённой мне комнате, а на нижнем дворе кого-то наказывали. Я тогда упала на пол и минут десять не могла разжать зубы, потому что через меня шла чужая ярость — плотная, тёмная, с раскалённой сердцевиной, и она искала выход, и выходом была я.

Когда всё кончилось, он поднялся ко мне сам. Встал в дверях. Посмотрел, как я сижу на полу, вцепившись в ножку кровати.

— Ты чувствуешь, — сказал он. Не спросил.

— Что это было?

— Совет, — сказал Раэн и ушёл.

Вот с тех пор я и живу в доме, где меня кормят, одевают, никуда не выпускают и один раз в неделю водят на арену.

Арена — это круглая яма из чёрного камня, в двух шагах от дома, со ступенями по кругу и с полом, засыпанным углями, которые не гаснут. Туда ходят смотреть, как драконы оборачиваются. Это, оказывается, зрелище: то ли спектакль, то ли смотр, то ли способ напомнить всем в округе, кто здесь есть.

Меня ставят в центр, спиной к нему.

Первый раз я спросила, почему спиной.

— Чтобы ты не видела, — сказал распорядитель. — Первый оборот люди переносят плохо.

— А второй?

— Второго обычно не бывает.

Оптимист.

Сегодня четвёртый.

Меня привели в час, когда солнце стоит ровно над ямой. Сняли верхнее платье, оставили рубаху — не из скромности, а потому что ткань горит. Развели угли. Раэн вышел с другой стороны, и толпа на ступенях сделала то, что делает всегда: замолчала.

Он встал ко мне спиной.

Мы соприкасаемся только лопатками. Это всё. Единственное касание, которое разрешено правилами, и первые три раза я думала, что это унизительно, а на четвёртый поняла, что это вообще-то единственные две минуты в неделю, когда я не одна.

— Готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет.

— Хорошо, — сказал он. — Держись за это.

И началось.

Как это происходит, я объяснить не умею. Между лопаток становится горячо, потом жар идёт вверх по позвоночнику, и в какой-то момент у меня в ладонях зажигается огонь. Не метафора — настоящий, живой, размером с яблоко, и он не жжёт мне руки, потому что он мой.

А потом он перестаёт быть моим.

Огонь вытягивается тонкими нитями и уходит назад, через плечи, туда, где по коже Раэна расходятся раскалённые трещины. Я закрываю глаза, потому что смотреть на собственные руки в этот момент невозможно, и вижу изнутри его: не мысли, нет, а состояние. Тесноту. Как будто человека засунули в форму на два размера меньше и держат там годами, а сейчас разрешили выпрямиться.

Сегодня я, кроме тесноты, почувствовала ещё кое-что.

Страх.

Короткий, острый, чужой. Он вспыхнул на второй минуте, когда трещины разошлись до плеч, и я, дура, дёрнулась — не от боли, от неожиданности. Потому что этот человек за месяц не испугался ни разу: ни на совете, ни когда ему принесли голову посланника в мешке, ни когда я в первую неделю попыталась сбежать и меня привели обратно.

А тут — испугался. И я знала, чего именно.

Он испугался меня. Того, что через меня проходит.

Оборот сорвался.

Толпа на ступенях выдохнула — так выдыхают, когда фокусник роняет шар. Огонь схлопнулся, нити оборвались, я села прямо на угли, обожгла ладонь, и меня подняли за плечи раньше, чем я успела понять, что произошло.

— Хватит на сегодня, — сказал Раэн куда-то поверх моей головы. — Все свободны.

— Господин, ещё две минуты, и вы бы...

— Я сказал: все свободны.

Ступени опустели за полминуты. Он умеет так говорить, что люди вспоминают о срочных делах.

Меня он не отпустил. Держал за плечо, пока я не встала нормально, потом разжал руку и отступил на шаг — ровно на тот шаг, который держит между нами весь месяц.

— Покажи, — сказал он.

Я показала ладонь. Ожог был так себе, я видала хуже, когда работала в кофейне на первом курсе.

Он посмотрел. И вот тут случилась вторая странность за день: я почувствовала, как в нём коротко, зло дёрнулось что-то — и это была злость не на меня.

— Больно? — спросил он.

— Терпимо.

— Я спросил не то.

Я подняла глаза. У него зрачок в такие минуты становится вертикальным, и это единственное, что в нём страшно; всё остальное — обычный человек с усталым лицом.

— Больно, — сказала я. — И ещё мне страшно. Только это, кажется, не моё.

Он молчал.

— Раэн, — сказала я. — Ты боишься. Я это чувствую. Ты можешь врать вслух сколько угодно, но связь работает в обе стороны, и я не идиотка.

— Ты идёшь в дом, — сказал он. — Нейра посмотрит руку.

— Ответь.

— Аня.

Он назвал меня по имени. За месяц — третий раз, и первые два были, когда он думал, что я без сознания.

— Ты держишь меня здесь, потому что вынужден, — сказала я. — Так мне объяснили в первый день. Без ключа нет оборота, без оборота ты не глава, без главы дом развалится. Логично, честно, я даже почти смирилась. Но я месяц смотрю на тебя изнутри, и знаешь что?

Я шагнула ближе. Он не отступил, и вот это было хуже всего.

— Ты врёшь, — сказала я. — Не про оборот. Про «вынужден».

Воздуха в яме стало вдвое меньше. Так всегда, когда он смотрит слишком долго: я перестаю понимать, это его или моё, и в такие секунды особенно ясно, до чего же паршиво устроена эта связь.

— Иди в дом, — сказал он глухо.

— Раэн...

— В дом, — повторил он и пошёл к выходу, и я осталась стоять на углях в одной рубахе, с обожжённой ладонью и очень нехорошим ощущением в груди.

Он остановился на третьей ступени.

— Не ходи вдоль западной стены, — сказал он, не оборачиваясь. — Там осыпается кладка.

И ушёл.

Я, разумеется, пошла вдоль западной стены.

Кладка там не осыпалась. Кладка там была целая, чёрная, отполированная временем, и на высоте моего лица, там, где камень ровный, было вырезано.

Имена.

Женские. Вырезаны неглубоко, разными руками, разной глубиной — кто-то ножом, кто-то гвоздём, одно выведено очень аккуратно, как выводят, когда есть время.

Я стала считать и досчитала до семи.

Илта. Мереса. Каланна. Сув. Ясна. Дариола. Верис.

Возле каждого имени — две коротких насечки. У Илты — рядом ещё одна, чуть в стороне, будто дописали позже.

Я стояла и смотрела на эту стену, и до меня доходило медленно, как доходит холод: сначала пальцы, потом всё остальное.

Семь имён. Семь ключей до меня.

Мне никто не сказал, что я не первая. Мне вообще ничего не сказали. «Ты — ключ», «без тебя он не может», «терпи, это ненадолго» — и месяц молчания.

Я подняла руку и провела пальцами по последнему имени. Верис. Камень был холодный.

А потом я заметила восьмое место.

Ниже, левее, там, где стена ещё пустая, кто-то уже наметил линию. Одну ровную вертикальную черту, начало буквы, свежую — по краям ещё лежала каменная пыль.

За спиной хрустнул уголь.

— Я же сказал: не ходи сюда, — сказал Раэн очень тихо.