Глава 13. После двадцать второго
Похороны Виктора Орлова состоялись в начале ноября, на маленьком городском кладбище, том самом, где уже лежал мой отец, через два ряда могил от его собственной. Гладков настоял именно на этом месте, хотя формально у Орлова не осталось родни в нашем городе: сказал, что раз уж вся эта история началась здесь, на этой земле, пусть здесь и закончится, чтобы двум радистам, которые двенадцать лет были связаны одной бедой, не пришлось лежать за сотни километров друг от друга.
День выдался пасмурный, с мелким, почти невидимым дождем, и на похороны, кроме нас с Гладковым, Толича, специально приехавшего на своей раздолбанной машине, и Пал Палыча, пришло еще человек десять: кто-то из бывших сослуживцев Орлова, кто-то из местных, прочитавших заметку в областной газете про необычную историю поиска. Толич стоял у самого края могилы, держа фуражку в руках, и, когда гроб опускали, тихо, одними губами, отстучал по деревянному краю три-один-три, будто отдавая последний, самый честный рапорт за все тридцать лет караула.
Дочь Орлова, Марину, мы нашли через неделю поисков: она давно сменила фамилию, вышла замуж, жила в областном центре и, услышав по телефону, кто звонит и зачем, долго молчала, прежде чем сказать, что приедет. Она оказалась спокойной, сдержанной женщиной лет тридцати пяти, очень похожей на отца, если судить по единственной сохранившейся у Толича фотографии: та же прямая линия бровей, та же манера чуть склонять голову, слушая собеседника.
После короткой службы, когда основная часть людей уже разошлась, Гладков подошел к ней один, и я видела издалека, как он что-то говорит, а она сначала слушает с непроницаемым лицом, а потом вдруг закрывает лицо руками и плачет, уже не сдерживаясь.
Я подошла ближе, только когда она сама позвала меня коротким взглядом.
— Он сказал мне про гитару, — проговорила Марина, вытирая слезы. — Что купил ее себе через год после того, как... В общем, купил. Мама рассказывала, что папа обещал научиться. Я всегда думала, что это просто семейная легенда, которую мы придумали, чтобы было не так больно.
— Это не легенда, — сказала я. — Мы слышали это своими ушами. Не знаю точно как объяснить, откуда, но слышали.
Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, потом кивнула, будто для нее не так уж важно было понимать механизм, важнее было то, что слова оказались настоящими.
— Спасибо, что не бросили искать, — сказала она. — Двенадцать лет никто даже не пытался. Мне в комиссии присылали одни и те же отписки, я перестала звонить где-то на пятый год, устала биться о стену.
— Ваш отец говорил про вас, — сказал подошедший к нам Гладков. — Все трое суток, что мы просидели там вместе. Гордился ужасно, что вы поступаете в институт. Просил передать, если выберусь, что вы обязательно должны доучиться, что бы ни случилось.
— Я доучилась, — сказала Марина, снова заплакав, уже тише, спокойнее. — Инженер-связист, как папа хотел, хотя тогда, помню, страшно злилась на него за навязанную профессию. Теперь, наверное, понимаю, почему он так настаивал.
Она достала из сумки маленький сверток и протянула его Гладкову.
— Это его карманные часы, — сказала она. — Мама сохранила, хотя они и не работают уже вечность. Возьмите. Мне кажется, они должны быть у вас, а не в шкатулке, где их никто не видит.
С того дня частота молчала. Мы проверяли ее каждый вечер, сначала вдвоем, потом, когда Гладков окончательно перебрался в наш город и устроился на работу по обслуживанию узла, уже вместе, по привычке, как проверяют пульс у выздоравливающего больного. Восемьдесят семь и три оставались ровным, безучастным шипением, тем самым, каким были всегда, до самой первой февральской ночи. Ни голоса. Ни стука. Ни единого отклонения индикатора от нуля.
Блок Р-14 мы не стали разбирать. Он так и стоит на отдельной полке в аппаратной, подключенный, молчаливый, и я иногда ловлю себя на том, что здороваюсь с ним по утрам, как здороваются со старым, заслуженным сотрудником, который наконец вышел на покой.
Через две недели после похорон я впервые за долгое время пришла на кладбище одна, без повода, без годовщины, просто потому что почувствовала: пора. Постояла у отцовской могилы, поправила покосившуюся оградку, и, наверное, впервые в жизни заговорила с ним вслух, не стесняясь того, что кто-то может услышать и решить, что я разговариваю сама с собой.
— Мы его нашли, пап, — сказала я. — Виктора Орлова. Достали, похоронили по-человечески, дочку его разыскали. Ты слышишь меня? Ты все эти годы делал ровно то, что нужно было делать, только сказать об этом было некому.
Ветер шевелил сухие ветки над оградой, и мне, конечно, хотелось бы написать, что в этот момент что-то произошло, дрогнул воздух или скрипнула ветка многозначительно, но ничего такого не было. Просто тихое, обычное кладбище поздней осенью, и я, наконец сказавшая то, что нужно было сказать двенадцать лет назад.
Тетрадь отца я потом убрала не в архив, а домой, на полку рядом с его фотографией. Тем же вечером я взяла ручку и написала на последней, пустой странице, под его короткой, выстраданной строчкой:
«Мы его нашли. Спи спокойно, папа. Ты все сделал правильно».
Толич вернулся на свой пост в Северодольске, хотя дежурить там теперь, по сути, было незачем: объект залили водой точно по графику, через три дня после того, как мы забрали Орлова. Он звонит иногда, справляется, как дела, ворчит на погоду и на молодежь, и в последний раз, когда я спросила, не скучно ли ему теперь охранять пустое водохранилище, ответил, что нет, не скучно, потому что теперь, по крайней мере, знает точно: под этой водой не осталось ничего, что нуждалось бы в его карауле.
Гладков подал заявление о переводе через неделю после похорон. Комиссия, к его удивлению, не чинила препятствий: видимо, история с несостоявшимся специалистом и добытым из-под завала телом дошла до достаточно высоких кабинетов, чтобы никто не рискнул создавать этому человеку лишние трудности.
Он снимает теперь комнату в двух улицах от узла, но ночует там реже, чем у меня, и мы оба делаем вид, что это временное неудобство, хотя оба знаем, что рано или поздно один из адресов просто станет лишним.
В тот вечер, когда мы наконец произнесли друг другу слова, отложенные тогда, на краю люка, ничего особенного вокруг не происходило: обычный ужин, обычная аппаратная, обычное ровное шипение восемьдесят семь и три на заднем плане. Я жарила картошку, он читал вслух какую-то статью про модернизацию узловых репитеров, и в какой-то момент просто замолчал на середине фразы, отложил телефон и посмотрел на меня так, что я тоже перестала мешать сковородку.
— Вероника, — сказал он. — Я люблю вас. Надо было сказать это еще у люка, но я тогда решил, что не время. Теперь, кажется, самое время.
— Я тоже вас люблю, — сказала я, и голос у меня предательски дрогнул. — Надо было сказать раньше. Гораздо раньше.
Мы рассмеялись немного нервно, оттого что так долго тянули с настолько простой вещью, а картошка на сковородке тем временем благополучно подгорела, и нам пришлось ужинать хлебом с чаем, и это был, кажется, лучший ужин за всю мою жизнь.
Тетя Валя теперь здоровается со мной первой, каждый раз, без исключений, и однажды даже спросила, не нужна ли мне помощь с рассылкой каких-то бумаг для узла, хотя раньше и близко не подходила к разговору сверх необходимого. Тетя Клава на это только качает головой и говорит, что предупреждала: рано или поздно люди привыкают даже к тому, чего боятся, если оно достаточно долго оказывается на их стороне. Ромка с Лехой на вышку у гаражей больше не ходят: ходить, собственно, стало некуда, зато оба зачастили в аппаратную, выпрашивая у меня разрешение подержать в руках старый ламповый приемник и послушать, как он гудит, разогреваясь.
Пал Палыч, как и раньше, приходит по утрам за квитанциями, но теперь иногда задерживается подольше, разглядывая старую табличку с узла номер семь, которую я повесила на стену аппаратной рядом с фотографией отца. Он ничего не говорит по этому поводу, только один раз, проходя мимо, тронул ее пальцем, как трогают вещь, к которой испытывают уважение, не нуждающееся в словах.
— Тридцать один год я тут просидел, думая, что моя работа это бумажки да антенны, — сказал он мне как-то, наливая себе чай. — Оказывается, работа была немного другая. Просто я слишком долго не понимал, какая именно.
Иногда вечерами, когда работы немного, я включаю приемник просто так, без особой причины, кручу верньер по знакомой шкале и на секунду задерживаюсь на отметке восемьдесят семь и три, там, где давным-давно карандашом поставил крестик мой отец.
Гладков в такие вечера обычно сидит рядом, читает или паяет что-нибудь по мелочи, и, заметив, что я задержалась на этой отметке дольше обычного, никогда не спрашивает, зачем. Он и так знает.
Там по-прежнему тихо. Обычная, честная тишина эфира, в которой никто больше не нуждается в помощи, потому что помощь наконец пришла вовремя. Не с первого раза. Не всегда достаточно быстро. Но в главный день, тот самый, ради которого все это затевалось, она пришла вовремя, и этого, как оказалось, было достаточно, чтобы жить дальше.
Я улыбаюсь и кручу верньер дальше.