Глава 1. Восемьдесят семь и три

На частоте восемьдесят семь и три не вещает никто. Ни станции, ни ретрансляторы, ни радиолюбители, ни служебные каналы. Двенадцать лет назад отсюда ушёл «Маяк-Север», передатчик разобрали на металл, а частоту не отдали никому: город маленький, желающих нет.

Я знаю это, потому что три года подряд пишу заявки на её использование и три года подряд получаю отказы с формулировкой «нецелесообразно».

Восемьдесят семь и три молчит.

Кроме тех ночей, когда она говорит со мной.

Первый раз это случилось в феврале, в половине третьего, когда я осталась на узле из-за оледенения на антенне. Я сидела в аппаратной, грела руки о кружку и от скуки крутила верньер по мёртвому участку диапазона — привычка, которая есть у всех, кто вырос среди ламповой техники: ищешь пустоту, слушаешь, как она шипит.

Шипение оборвалось. Ровно, как ножом.

И в тишине мужской голос сказал:

— Ника, завтра не выходи на площадку в двенадцать.

Я не испугалась. Честно. Первая мысль у радиста в такой ситуации всегда одна: кто балуется. Второй мыслью я посмотрела на приборы. Индикатор поля стоял на нуле. Не «слабый сигнал» — ноль. Так, как будто никакого звука в комнате не было и в помине.

Третьей мыслью я сказала в микрофон, хотя микрофон был выключен:

— Кто это?

Ответа не было. Пятнадцать минут ровного, спокойного шипения, а потом я пошла спать в дежурку и решила, что переработала.

На следующий день в двенадцать с крыши сорвался кусок наледи весом с холодильник и лёг ровно на то место площадки, где я обычно стою, когда проверяю растяжки.

Я не выходила. Я стояла у окна и смотрела, как он падает.

С тех пор прошло семь месяцев. Голос говорил со мной девятнадцать раз. Он не ошибся ни разу.

Двадцатый раз был позавчера, и после него я впервые за всю историю нажала кнопку записи.

Дальше начинается то, из-за чего в моей аппаратной сегодня сидит чужой человек.

Его зовут Константин Гладков, он приехал из области по заявке, которую я даже не писала — написал мой начальник Пал Палыч, потому что я по глупости сказала ему про наводки на приёмном тракте. Пал Палыч человек хороший и решил мне помочь. Помощь выглядит как мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке, с чемоданом инструмента и лицом человека, который приехал в командировку в место, где нет нормального кофе.

— Так, — сказал он, войдя. — Мне сказали, у вас тут ловится то, чего нет.

— Вам сказали неправильно.

— Обычно да, — согласился он и поставил чемодан. — Показывайте хозяйство.

Хозяйство у меня скромное: приёмный тракт на лампах шестидесятых, который я собирала из трёх мёртвых, стойка с современным цифровым оборудованием, которую поставили в позапрошлом году, магнитофон и пять папок с журналами наблюдений. Всё это в комнате три на четыре, с зелёными индикаторами и одной лампой над столом.

Гладков ходил вдоль стойки минут двадцать. Молча. Один раз хмыкнул. Потом сказал:

— У вас тут два поколения техники сшиты синей изолентой.

— Работает же.

— Работает, — не стал спорить он. — Просто интересно, кто это делал.

— Я.

Он повернул голову и посмотрел на меня — не с недоверием, а с тем коротким рабочим интересом, с каким смотрят на человека, который вдруг оказался не декорацией.

— Тогда понятно, почему работает, — сказал он. — А теперь рассказывайте нормально. Что вы слышите.

Я могла соврать. У меня было тридцать три готовых объяснения про наводки, интермодуляцию, гетеродин и соседний тракторный завод.

Вместо этого я включила магнитофон.

Запись позавчерашняя. Двадцать шесть секунд.

Сначала шипение. Потом обрыв — тот самый, ножом. Потом голос:

— Ника. Завтра в дежурке не включай обогреватель. Проводка. Ты не почувствуешь запах, у тебя насморк.

Пауза в две секунды.

— И не бойся. Я не могу сделать тебе плохо. Я вообще ничего уже не могу.

Шипение.

Я нажала стоп и стала смотреть на Гладкова, потому что смотреть на индикатор было незачем: я знала, что он на нуле, я знала это наизусть.

А Гладков не смотрел ни на меня, ни на приборы. Он смотрел на магнитофон, и с его лицом происходило что-то очень нехорошее. Оно как будто медленно теряло цвет — сверху вниз, от лба к подбородку.

— Перемотайте, — сказал он.

Я перемотала.

— Ника. Завтра в дежурке не включай обогреватель. Проводка...

— Ещё раз.

Я включила третий раз. На третьем он сел на табурет — не сел, а как-то опустился, нащупав его рукой сзади.

— Что? — спросила я.

Он молчал.

— Константин. Что?

— Это мой голос, — сказал он.

В аппаратной очень тихо. Лампы гудят на пятидесяти герцах, я этот гул не слышу уже лет пять, а тут услышала.

— Это не ваш голос, — сказала я.

— Это мой голос, — повторил он, и вот тут я поняла, что он не спорит и не шутит. Люди так не шутят. У него дрожала правая рука, и он прижал её ладонью к колену, чтобы не дрожала.

— У вас другой тембр.

— У меня тот же тембр. Просто вы слышите меня в комнате, а там — через тракт. — Он поднял на меня глаза. — Вероника, я двадцать лет слушаю записи. Я узнаю свой голос через любой тракт. Это я.

— Хорошо, — сказала я как можно спокойнее. — Хорошо. Тогда объясните мне, когда вы это сказали.

— Никогда.

— Константин.

— Никогда, — сказал он громче. — Я не знаю вашего имени дольше двух часов. Я не знаю, что у вас в дежурке стоит обогреватель. Я не знаю, что у вас насморк.

— У меня насморк, — сказала я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Дайте послушать через наушники, — попросил он.

Я дала.

Он слушал запись семь раз подряд. Я стояла у стойки и смотрела на его лицо, потому что больше было не на что: приборы показывали ровно то же, что и всегда, а лицо менялось.

После седьмого раза он снял наушники и очень аккуратно положил их на стол.

— Там ещё кое-что есть, — сказал он. — Вы слышали фон?

— Какой фон?

— На двадцатой секунде. Под голосом. — Он перемотал сам, точным движением, как человек, который делал это тысячу раз. — Слушайте.

Я надела наушники. На двадцатой секунде, под словами «я вообще ничего уже не могу», в шипении проступало что-то ритмичное. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

— Это, — сказал Гладков, — стук по трубе. Отопительной. Так стучат, когда в подвале нет связи и надо дать знать наверх, что живой.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что я сам так стучал. — Он потёр лицо ладонями. — Двенадцать лет назад. На объекте под Северодольском. Мы тогда трое суток сидели в затопленном приямке, пока нас не вытащили. И вот эту вот последовательность — три-один-три — придумал я, потому что она не похожа на случайную.

Двенадцать лет назад. Ровно тогда, когда с восемьдесят семь и три ушёл «Маяк-Север».

Я села на второй табурет, потому что стоять расхотелось.

— Константин, — сказала я. — Вы верите в мистику?

— Я верю в паразитную связь, — сказал он. — В отражение от слоя, в задержку, в то, что старая запись где-то может лежать и переизлучаться. Я во всё это верю, Вероника, я двадцать лет этим живу. Но я не могу поверить в запись того, чего я не говорил.

За окном стемнело. На узле в это время суток тихо: смена ушла, Пал Палыч уехал, дорога до города — восемь километров, автобус был в семь.

— Автобус ушёл, — сказала я.

— Знаю.

— Дежурка свободна.

— Знаю, — сказал он и невесело усмехнулся. — Только обогреватель включать не будем, да?

Мы просидели в аппаратной до двух. Он проверил тракт от антенны до выхода, прозвонил всё, что можно прозвонить, нашёл и молча перепаял два моих соединения, которые действительно были сделаны кое-как. Я варила кофе на плитке и рассказывала про девятнадцать предупреждений: про наледь, про машину на переезде, про женщину с почты, которой я передала, чтобы та не садилась в маршрутку, и как эта женщина потом полгода со мной не здоровалась, потому что маршрутка не разбилась, а просто сломалась, и теперь я в её глазах ведьма, которая накаркала.

— Двадцатый раз был позавчера, — закончила я. — Обычно между ними неделя. Иногда две.

Гладков посмотрел на часы.

— Позавчера, — сказал он. — Значит, сегодня рано.

— Обычно да.

В два двенадцать шипение оборвалось.

Я не успела ни встать, ни включить запись — палец сам лёг на кнопку, я даже не поняла, как. Гладков медленно поднялся с табурета.

Голос был тот же. Ровный, усталый, чуть глуховатый на согласных. Голос человека, который сидит в двух метрах от меня и в эту секунду не открывает рта.

— Ника, — сказал он. — Слушай внимательно, у меня мало.

Пауза.

— Константин Гладков. Двадцать второе октября.

Гладков не пошевелился. Он стоял ровно, только очень медленно повернул голову к приёмнику, как поворачиваются к человеку, который окликнул сзади.

— Ника, — сказал голос. — Не дай ему поехать.