Глава 3. Цена вопроса

Тамара Ивановна слегла в среду утром, за девять часов до приема.

Аня нашла ее в буфетной: экономка сидела на стуле, держась рукой за косяк, лицо было цвета мокрой штукатурки.

— Двести на сто десять, — сказала она, когда Аня принесла тонометр. — Ничего. Полежу двадцать минут и встану.

— Вы не встанете.

— Встану. Сегодня двадцать шесть человек, повар один, официанты приходящие, а приходящим доверять нельзя, они бокалы держат за чашу.

— Тамара Ивановна.

Экономка посмотрела на нее снизу вверх, и Аня впервые увидела ее без брони: пожилая уставшая женщина с гроздью ключей, которая двадцать два года отвечала за то, чтобы в чужом доме все стояло на своих местах.

— Ты справишься? — спросила она.

— Скажите, что делать.

— Скажу. — Тамара Ивановна отцепила от пояса ключи и протянула их Ане, и рука у нее дрогнула. — Только имей в виду: там будут люди, которых лучше не задевать даже плечом.

Днем приехал отец Кирилла.

Аня видела его только со спины, из глубины холла, где расставляла стулья: высокий седой мужчина в расстегнутом пальто, который поднялся на второй этаж, не сняв обуви. В кабинете говорили полтора часа. Один раз что-то стукнуло, будто по столу ударили ладонью.

Потом он спустился и уехал, а Кирилл в холл не вышел.

К семи начали съезжаться.

Аня стояла у стены с подносом и делала то единственное, что от нее требовалось: подавать, забирать, не смотреть. Это было легко. Ее и правда никто не видел. Мимо проходили пиджаки, платья, запахи, обрывки фраз, и все это существовало отдельно от нее, как погода за стеклом.

— ...по второй площадке дом сдвинут на квартал, там охранная зона, это минус год...

— ...Аркадий Витальевич, вы же понимаете, что при такой оценке...

Она подняла глаза на одно имя и тут же опустила.

Соболев оказался грузным человеком в костюме, который сидел на нем как спортивная куртка. Он стоял у камина, держал бокал за ножку, как держат чужой инструмент, и говорил громче всех, а вокруг него смеялись раньше, чем он договаривал. Рядом стояла женщина лет тридцати в темном платье, без украшений, и не смеялась совсем. Она смотрела на огонь и время от времени поглядывала на часы.

— Марина Аркадьевна, вы совсем нас не слушаете, — сказал кто-то.

— Я слушаю, — сказала женщина. — Просто мне нечего добавить.

Соболев поймал Аню на обходе, когда она собирала пустую посуду у камина.

— Девочка, — сказал он, не глядя на нее и не переставая говорить с соседом. — Воды. Без газа, комнатной.

Она принесла. Он взял стакан, отпил и только тогда посмотрел.

Смотрел он недолго, секунды две, но так, как смотрят на строчку в накладной: сверил и запомнил.

— Спасибо, — сказал он и отвернулся.

Аня отошла к стене и обнаружила, что у нее заледенели пальцы, хотя в зале было жарко.

Через полчаса она столкнулась с Мариной в коридоре у гардероба.

— Простите, — сказала Марина, отступая. — Скажите, а можно где-то покурить, чтобы не во дворе?

— На кухне есть выход к мусорным бакам.

— Идеально.

Она пошла было, потом обернулась.

— Спасибо. У вас поднос перекошен, вы левое плечо тянете. К ночи будет болеть.

И ушла, а Аня осталась стоять и почему-то долго думала об этой фразе.

Кирилл в тот вечер почти не пил и почти не говорил. Аня, обходя зал, видела его то у окна, то в углу с телефоном, то за столом на месте хозяина, где он вертел в пальцах отцовскую ручку. Один раз их взгляды встретились через весь зал, и Аня отвернулась так резко, что чуть не задела официанта.

Гроза пришла в Петербург к ночи.

Гости разъехались за полночь. Аня развела приходящих официантов по такси, отпустила Гену, закрыла кухню, обошла первый этаж и осталась одна с двадцатью шестью грязными бокалами и мокрым от дождя парадным крыльцом. Особняк опустел, и только в кабинете наверху горел свет.

Она собирала бокалы в холле, когда за спиной раздался голос:

— Ты еще здесь.

Кирилл стоял на лестнице, без пиджака, с ослабленным галстуком. Впервые за все время он выглядел не как хозяин мира, а как уставший человек. В руке стакан, на дне янтарь.

— Заканчиваю, Кирилл Дмитриевич. Сейчас уйду.

— Останься. — Он спустился к ней. За окном полыхнуло, и на секунду его лицо стало резким, почти незнакомым. — Сегодня приезжал мой отец. Хочет, чтобы я женился. Есть подходящая девушка, правильная семья, правильные счета, правильная кровь. Все по расчету. Как и все в этом доме.

Аня молчала, сжимая поднос с бокалами так, будто он мог ее удержать на плаву.

— Она сегодня была здесь, — сказал он. — Ты ее видела. Она весь вечер смотрела на часы, потому что ей это все еще противнее, чем мне.

— Тогда зачем?

— Затем, что за ее спиной стоит человек, у которого сейчас в руках то, что мне нужно. — Он посмотрел на стакан и поставил его на консоль, не отпив. — Я четвертый месяц не могу вытащить фонд. У меня четырнадцать детей в очереди, Аня. У четверых из них операция должна быть до конца лета, а после лета уже все равно, когда. И мне говорят: женись, и счета разморозят за две недели.

Аня стояла, держа поднос, и не знала, куда деть глаза.

— Простите, — сказала она наконец. — Мне не надо это слушать.

— Не надо, — согласился он. — А больше некому.

Гром прокатился где-то над заливом, глухо, длинно.

— А я весь вечер, — он подошел ближе, — за столом на двадцать шесть персон думал о горничной, которая краснеет, когда я на нее смотрю. Смешно, да? — Он усмехнулся, но глаза были совсем не веселые. — Скажи мне, Аня. Скажи, что я один это придумал. И я отступлю. Слово даю.

Гром ударил так, что дрогнули стекла. Аня подняла на него глаза и не смогла соврать. Ни ему, ни себе.

— Не один, — прошептала она.

Он поднял руку и осторожно, будто боялся спугнуть, убрал прядь волос с ее щеки. Пальцы задержались у виска. Аня закрыла глаза. Весь мир сузился до одного прикосновения, до дыхания, которое стало общим на двоих. Пропасть между этажами наконец схлопнулась в одну ладонь у ее лица.

— Я никогда не хотел ничего так сильно, — тихо сказал он. — И никогда не имел права хотеть меньше.

Их разделяли уже не восемь шагов. Один вдох. Она чувствовала тепло его дыхания на своих губах, гроза билась в окна, и на мраморной лестнице, где все началось с разбитого подноса, все готово было решиться.

Резкий свет фар полоснул по холлу.

Во дворе хлопнула дверца машины. Аня отшатнулась, прижимая ладонь к губам.

— Кирилл! — раздался снизу властный женский голос. Каблуки застучали по ступеням парадного входа. — Ты почему не отвечаешь на звонки?

В холл вошла женщина. Идеальная прическа, идеальное светлое пальто, идеальная холодная красота. Она обвела взглядом хозяина без пиджака, замершую горничную с подносом, разлитое между ними напряжение и все поняла в одно мгновение.

— Вот, значит, как, — процедила она и повернулась к Кириллу. — Твой отец предупреждал, что ты можешь наделать глупостей. Но я не думала, что настолько дешевых.

Она перевела взгляд на Аню, и от этого взгляда стало холоднее, чем от мрамора под ногами.

— А ты, милая, собирай вещи. С завтрашнего дня ты здесь больше не работаешь. И поверь, — губы ее изогнулись, — я позабочусь, чтобы тебя не взяли даже посудомойкой во всем этом городе.

— Хватит, — сказал Кирилл.

— Что?

— Я сказал: хватит. Это мой дом.

— Твой дом, — повторила женщина медленно. — Кирюша, у тебя нет дома. У тебя есть адрес, который оплачивает компания, а компанию с понедельника оценивают. Хочешь, я тебе прочту, что стоит в письме, которое отец получил сегодня в четыре часа?

Кирилл молчал.

Аня беспомощно посмотрела на него. За окном снова полыхнуло. И в этой вспышке она увидела то, чего боялась больше всего: он молчал. Человек, который ворочал миллионами и обрывал разговоры одним движением руки, стоял и молчал.

Поднос выскользнул из ее пальцев.

Бокалы разбились о мрамор звонко и весело, так же, как флаконы в первое утро. Осколки поехали по гладкому камню во все стороны, до самых стен.

— Уберешь, — сказала женщина, не глядя вниз. — И к трем чтобы тебя тут не было.

Она пошла наверх, и каблуки ее стучали ровно, как метроном.

Аня опустилась на колени и стала собирать стекло руками, потому что за совком надо было идти в подсобку, а идти она сейчас не могла.

Кирилл сделал шаг к ней.

— Не надо, — сказала Аня, не поднимая головы. — Пожалуйста.

Он постоял. Потом развернулся и пошел вслед за матерью.

Аня собирала осколки, и один из них вошел под ноготь, но она заметила это только через минуту, когда на белом мраморе появилась первая красная точка.

Тогда она села прямо на пол, среди битого стекла, и наконец заплакала.

Наверху, за закрытой дверью, кричали. Слов было не разобрать, только два голоса: женский, ровный и высокий, и мужской, который отвечал все реже.

В половине первого хлопнула входная дверь. Аня подняла голову.

По мокрому крыльцу, стряхивая с плеч дождь, в холл вошел седой мужчина в расстегнутом пальто.

Он посмотрел на разбитые бокалы, на кровь на мраморе, на девушку, сидящую посреди всего этого на полу. Потом достал из кармана платок, наклонился и протянул ей.

— Возьмите, — сказал он. — Под ноготь? Это долго заживает.

Аня взяла платок, не понимая.

— Как ваше полное имя? — спросил он.

— Анна Викторовна Ремизова.

— Год рождения?

Она назвала.

Седой мужчина достал телефон, набрал что-то одним пальцем, дождался, пока отправится, и убрал телефон обратно во внутренний карман.

— Спасибо, — сказал он и пошел наверх, переступая через осколки.