Глава 1. Служебный вход

Автобус из Пскова приходил на Обводный в половине шестого утра, и всю дорогу Аня просидела с сумкой на коленях, потому что в багажное отделение сумку класть было страшно: там лежали документы, полторы тысячи наличными и тетрадь в клетку.

Тетрадь была важнее денег. В ней у Ани было расписано все.

На первой странице стояла сумма долга, двести тысяч, и дата, к которой его нужно было отдать. Дальше шли месяцы, и напротив каждого месяца карандашом была выведена цифра: сколько она сможет откладывать, если не будет есть ничего, кроме гречки, и не купит себе ни одной вещи. Получалось долго. Получалось очень долго, но получалось, и, пока цифры сходились в столбик, Аня могла дышать.

Она приехала в город, где у нее не было ни одного знакомого, к семи утра. К девяти она уже стояла у служебного входа особняка на Крестовском острове.

Особняк был больше похож на музей, чем на дом. Аня стояла у железной двери, прижимая к груди дешевую сумку, и слушала, как за высокими окнами гулко отдается ее собственное сердце.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти в сером жакете, с гроздью ключей на поясе.

— Ты по объявлению? — спросила она, не здороваясь. — Паспорт.

Аня протянула паспорт. Женщина полистала его, посмотрела прописку, посмотрела на Аню, потом опять в паспорт.

— Двадцать два, — сказала она. — Молодая.

— Я работала. Два года в гостинице и полгода в клининге.

— В гостинице все работали. — Женщина вернула паспорт. — Тамара Ивановна. Я тут экономка. Заходи, не стой на пороге, тепло уходит.

Внутри было тихо так, как бывает только в очень больших домах.

— Правила простые, — Тамара Ивановна вела ее по коридору быстрым шагом, не оборачиваясь. — Приходишь к семи. Второй этаж и кабинет убираешь до девяти, пока хозяин на пробежке. В его комнаты входишь только когда его нет. И самое главное. — Она наконец остановилась и посмотрела Ане прямо в глаза. — Кирилл Дмитриевич не любит, когда прислугу видно и слышно. Ты должна быть как воздух. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила Аня.

Она умела быть как воздух. Последние полгода она только этим и занималась, становилась незаметной. После того как отца увезли на скорой прямо из цеха, а на семью повис долг, от которого темнело в глазах, Аня научилась не занимать много места в этом мире. Тысяча рублей в день, жилье при доме, никаких вопросов. За такое она согласилась бы драить полы даже в аду.

— Жить будешь тут, — сказала Тамара Ивановна и толкнула низкую дверь в конце цокольного коридора.

Комната была метра три на четыре, с окном под потолком, на уровне земли, так что видно из него было только гравий дорожки и чьи-то ботинки. Кровать, тумбочка, стул, батарея. Пахло известкой и сушеным бельем.

— Душ через две двери. Стиральная машина общая, по вторникам не занимай, по вторникам я стираю. Еду тебе положено с кухни, но в столовую для персонала до восьми, потом там повар и лучше не мешать.

— Спасибо, — сказала Аня.

Тамара Ивановна посмотрела на нее с непонятным выражением.

— Ты не благодари, — сказала она. — Ты работай.

А особняк на ад совсем не походил. Мраморная лестница поднималась вверх плавной волной, перила холодили ладонь, под ногами лежал ковер, который стоил, наверное, больше, чем все, что у Ани было в жизни. На втором этаже пахло воском и деревом. В галерее висели картины без подписей, и Аня, проходя мимо, каждый раз машинально считала их: семь.

— Здесь его портрет не вешай на язык, — бросила Тамара Ивановна, заметив, как девушка засмотрелась на огромную черно-белую фотографию в холле.

Мужчина на снимке стоял вполоборота, руки в карманах, взгляд прямой, тяжелый, как будто он и через стекло видел тебя насквозь. Снимок был в человеческий рост, в раме из темного дерева, и держался, судя по всему, на анкерах, потому что стена под ним слегка выступала.

— Астаховы не любят любопытных, — добавила экономка.

Аня поспешно отвела глаза.

Вечером она позвонила домой.

— Ну как? — спросила мама, и по голосу было слышно, что она стоит в коридоре, чтобы не разбудить отца.

— Хорошо. Большой дом, чисто, люди нормальные.

— А кормят?

— Кормят.

— Анечка, ты только не молчи там, если что.

— Не буду.

В трубке зашуршало, и голос стал другим, звонким и обиженным.

— Ань. Ань, а ты когда приедешь?

Катя всегда отбирала телефон именно в этом месте разговора.

— Не скоро, Катюш.

— А на каникулы?

— Посмотрим.

— Ты всегда так говоришь. — Пауза, и в паузе Аня отчетливо услышала знакомый звук: щелк, щелк. Резинка для волос, желтая, растянутая, которую Катя носила на запястье и оттягивала, когда нервничала. Мама с трех лет пыталась ее отучить. — Мам говорит, папе лучше. Он вчера ложку сам держал.

— Это хорошо.

— Ань.

— Что?

— А эти больше не звонили, — сказала Катя тихо, чтобы мама не слышала. — Ну, эти. Дядька такой.

У Ани похолодели пальцы.

— Какой дядька?

— Не знаю. Он в четверг во дворе стоял и спрашивал, где ты работаешь.

— Ты что ему сказала?

— Ничего не сказала. Я к Ленке ушла.

— Умница, — сказала Аня. — Катюш, слушай меня. Если он еще придет, ты с ним не разговаривай, поняла? Иди домой и запирайся.

— Поняла, — сказала Катя. — Ань, а ты правда в особняке живешь?

— Правда.

— Круто, — сказала Катя. — Как в кино.

Аня положила трубку, села на кровать и минут десять смотрела в окно под потолком, где по гравию проходили чьи-то ботинки.

В десять телефон зазвонил снова. Номер был незнакомый, но Аня уже полгода узнавала такие номера по первым трем цифрам.

— Анна Викторовна? — сказал вежливый мужской голос. — «Стрежень», отдел взыскания. Вы у нас просрочили третий платеж.

— Я знаю. Я перевела в понедельник восемь тысяч.

— Восемь тысяч это проценты, Анна Викторовна. Тело долга не двигается.

— Я плачу сколько могу.

— Мы понимаем. — Голос стал теплее, и от этого тепла у Ани всегда сводило живот. — Мы всегда идем навстречу. Просто хочу, чтобы вы понимали общую картину. Договор у нас с вами, а живете вы теперь в Петербурге, а мама с младшей во Пскове, на Юбилейной. Вы же не хотите, чтобы кто-то приехал к маме объяснять про проценты?

— Не надо к маме.

— Вот и я говорю, что не надо, — согласился голос. — Значит, до пятнадцатого числа, да? Хорошего вечера, Анна Викторовна.

Аня сидела и слушала гудки.

Потом достала тетрадь и заново пересчитала столбик. Цифры не изменились. Двести тысяч. Пятнадцать месяцев, если повезет.

Она стерла ластиком последнюю строчку и написала другую, поменьше.

Утро прошло в мыле, тряпках и запахе лимонного средства для мрамора.

Аня выучила дом за неделю. У каждого дома есть парадная часть и изнанка, и изнанка везде одинаковая: узкие коридоры, серые стены, короба труб под потолком, запах порошка. По изнанке ходят те, кого не видно. По парадной части ходят те, кого видно.

Правило было простое, и Аня его не нарушала: услышала шаги, ушла в изнанку.

На восьмой день она его нарушила.

К девяти она домыла последнюю ступень и уже поднималась с колен, когда услышала, как внизу открылась входная дверь. Не служебная. Парадная.

Шаги. Уверенные, неспешные, хозяйские.

Сердце ухнуло вниз. Он вернулся раньше. Аня заметалась взглядом: ведро, тряпка, поднос с чистящими средствами, который она несла наверх, и в панике сделала именно то, чего делать было нельзя. Дернулась в сторону, зацепила поднос локтем, и все это с оглушительным грохотом полетело на мраморную лестницу.

Флаконы раскатились по ступеням. Один поскакал вниз, отбивая ступеньку за ступенькой, звонко, как мяч, и звук этот шел, кажется, целую минуту.

Аня застыла на середине лестницы, красная, растерянная, с пустым подносом в руках.

А внизу, у подножия, стоял он.

Кирилл Астахов был выше и живее своего портрета. Темный костюм сидел так, будто был выкован по нему. Он не сердился, не хмурился, просто смотрел на нее снизу вверх, чуть склонив голову, и в этом взгляде было любопытство хищника, наткнувшегося в своем доме на что-то новое и совершенно неуместное.

— Новенькая, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Простите, — выдохнула Аня, опускаясь на колени и хватаясь за флаконы. — Я сейчас все уберу, я не хотела...

— Как тебя зовут?

Она подняла голову. И совершила вторую ошибку за это утро, встретилась с ним взглядом. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы внутри все оборвалось и полетело вниз, вслед за флаконами.

— Аня, — прошептала она и тут же опустила глаза.

Где-то наверху, в коридоре второго этажа, скрипнула дверь. Аня знала эту дверь: подсобка, петли сухие, она вчера собиралась их смазать и не успела.

Кирилл повернул голову на звук, поморщился и снова посмотрел на нее.

— Скажи Тамаре Ивановне, чтобы эту дверь наконец сделали, — сказал он. — Она скрипит четвертый год.

— Я сама сделаю, — вырвалось у Ани. — Там штифт вынимается, надо петлю почистить и смазать. Это на десять минут.

Он поднял брови.

— Ты умеешь снимать двери с петель?

— Я в гостинице работала, — сказала Аня в пол. — Там все умеешь.

Кирилл медленно поднялся на две ступени, наклонился и поднял флакон, откатившийся к его ногам. Протянул ей. Их пальцы почти соприкоснулись.

— В следующий раз, Аня, — тихо сказал он, — не бойся так сильно. Я не кусаюсь до обеда.

Он выпрямился и пошел наверх, переступая через ее ведро.

На верхней ступени он остановился.

— Двести тысяч, — сказал он, не оборачиваясь.

Аня подняла голову.

— Что?

— Ничего. — Он пошел дальше. — Тамара Ивановна показывала мне твою анкету. У тебя в графе «дополнительные сведения» написано: «Готова работать без выходных». Так пишут, когда очень нужны деньги. Обычно я в это не лезу.

Он скрылся за поворотом галереи.

А она осталась стоять на коленях на холодном мраморе, чувствуя, как горит лицо и как это утро только что перечеркнуло единственное правило: быть невидимой.

Вечером Аня взяла из подсобки отвертку, масленку и старую ветошь, поднялась на второй этаж и сняла скрипучую дверь с петель. Штифты пошли туго, но пошли. Она вычистила краску, смазала, поставила все обратно и подергала дверь: тихо.

Тамара Ивановна нашла ее в коридоре с масляными руками.

— Это кто тебе велел?

— Никто.

Экономка молча взяла ветошь, вытерла с косяка каплю и посмотрела на Аню долгим, тяжелым взглядом.

— Слушай сюда, — сказала она. — Ты девочка неглупая, поэтому один раз объясню, и больше не буду. В этом доме есть три вещи, которые нельзя. Нельзя брать чужое. Нельзя болтать за воротами. И нельзя, чтобы хозяин запомнил, как тебя зовут.

— Он уже, — сказала Аня.

Тамара Ивановна поджала губы.

— Тогда постарайся, чтобы забыл.