Глава 2. Между этажами

После того утра Аня поклялась себе исчезнуть окончательно. Приходить раньше, уходить позже, не поднимать глаз, не ронять подносов. Она делала все, чтобы Кирилл Астахов забыл о ее существовании.

Но забывать он, кажется, не собирался.

Сначала это были мелочи, на которые можно было списать что угодно на случайность. Он стал возвращаться с пробежки не в девять, а в половине девятого, как раз когда она заканчивала со вторым этажом. Проходил мимо, коротко кивал. Однажды в коридоре, где они разминулись в узком месте, он чуть отступил, пропуская ее, и Аня спиной почувствовала его взгляд до самого поворота.

Потом появились другие мелочи, помельче.

В подсобке на второй неделе обнаружились новые перчатки, три пары, ее размера. Тамара Ивановна на вопрос ответила коротко: «Списали со склада». В столовой для персонала повар Гена, здоровенный молчаливый мужик с наколкой на предплечье, стал накладывать ей вторую котлету, не спрашивая. А в понедельник Аня нашла на своей тумбочке в цоколе тюбик мази для рук, аптечной, дешевой, и полдня ходила красная, потому что руки у нее и правда потрескались от хлорки, и это, значит, было видно.

Мазь она не выбросила. Мазала на ночь и злилась.

Потом на кухне появилась записка почерком экономки: «Хозяин просил кофе в кабинет к десяти. Носить будешь ты».

Тамара Ивановна поджала губы, отдавая ей поднос, и Аня поняла: это не ее решение.

– Чашку ставишь справа, ручкой к нему, – сказала экономка. – Сахар не носи, он не пьет. Если говорит по телефону, входишь и выходишь, не ждешь.

– Хорошо.

– И, Аня. – Тамара Ивановна поправила на подносе салфетку, которая и так лежала ровно. – Не отвечай на вопросы.

Кабинет Кирилла пах кожей, бумагой и чем-то дорогим, терпким. Окно выходило на воду, и в стекле стоял серый апрельский свет. Он сидел за столом с телефоном у уха, говорил на английском резко и быстро, ворочая миллионами так же спокойно, как она тряпкой. Аня поставила чашку справа, ручкой к нему, и хотела уйти беззвучно.

– Стой, – сказал он, прикрыв трубку ладонью.

Она замерла.

– У тебя руки дрожат, – он смотрел на нее поверх телефона. – Каждый раз, когда ты сюда входишь. Почему?

– Я стараюсь ничего не разбить, Кирилл Дмитриевич, – ответила она, глядя в пол.

– Врешь. – Он положил телефон на стол, оборвав чей-то важный разговор так легко, будто на том конце был не партнер, а надоедливая муха. – Ты дрожишь не из-за посуды. Посмотри на меня.

Это было приказом. За недели работы Аня выучила: приказам в этом доме не перечат. Она подняла глаза.

Он разглядывал ее так, будто пытался разгадать. Не как хозяин прислугу, иначе. Как человека, который привык, что все вокруг чего-то от него хотят: денег, связей, внимания. А она хотела только одного, остаться незамеченной. И именно это делало ее самой заметной в этом доме.

– Откуда ты, Аня?

– Из Пскова.

– Что привело тебя мыть чужие лестницы в Петербурге?

Она молчала. Рассказать про отца, про долг, про коллекторов, звонивших даже ночью, значило пустить его в свою жизнь. А пускать в свою жизнь таких, как Кирилл Астахов, было все равно что пускать океан в комнату.

– Это личное, – тихо сказала она.

Что-то мелькнуло в его лице. Удивление. Может быть, уважение.

– Хорошо, – неожиданно согласился он и откинулся в кресле. – Иди.

Она почти дошла до двери, когда он добавил, негромко, ей в спину:

– Аня. Ты первый человек в этом доме, кто ничего у меня не просит. Мне это... непривычно.

Она обернулась. Он снова смотрел на нее тем самым взглядом, от которого закладывало дыхание еще на лестнице в первый день. Только теперь между ними не было ни подноса, ни грохота, ни свидетелей. Только тишина кабинета и восемь шагов расстояния, которые вдруг стали и слишком большими, и совсем ничтожными.

– Мне пора работать, – прошептала Аня и вышла, прикрыв за собой тяжелую дверь.

В коридоре она прислонилась к стене и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, на весь этаж. Она приехала сюда исчезнуть. А вместо этого впервые за полгода почувствовала себя невыносимо, опасно живой.

Кофе она носила каждый день.

К концу второй недели Аня знала про кабинет больше, чем следовало знать горничной. Знала, что телефонов у него два и по второму он говорит короче и злее. Что в верхнем ящике стола лежит тяжелая ручка с гравировкой, отцовская, и он ею не пишет, а вертит в пальцах, когда думает. Что на подоконнике стоит рамка, повернутая стеклом к окну, и переворачивать ее Тамара Ивановна запретила отдельным приказом.

И еще она знала слово, которого раньше не слышала.

– Что значит «фонд заморозили»? – спросила она у Гены в столовой.

Повар оторвался от кастрюли.

– Тебе зачем?

– Так. Услышала.

– Услышала она. – Гена вытер руки. – У него фонд есть, «Опора». Детям на операции. Хороший фонд, я туда сам по тысяче переводил, у меня племянник оттуда. В марте у них какая-то беда вышла, счета закрыли, теперь ходят следователи. Он из-за этого и не спит.

– Кто не спит?

– Хозяин, кто. – Гена посмотрел на нее внимательно. – Ты в это не лезь, девка. Тут такое дело, что головы полетят.

Аня и не лезла. Она просто слышала.

Она слышала, как он в коридоре, на ходу, бросил в трубку: «Я найду, кто это сделал, и не буду добрым». Слышала, как в четверг ему звонил отец, и после этого разговора Кирилл сорок минут стоял у окна, не садясь. Слышала фамилию, которую в этом доме произносили с особым нажимом, коротко, как сплевывают: Соболев.

И слышала, как в пятницу в кабинете говорили про свадьбу.

– ...значит, ты с ней поужинаешь, – говорил мужской голос, тот самый, с металлом. – Просто поужинаешь, Кирилл. Марина нормальная девочка, она тебе даже нравилась когда-то.

– Она мне не нравилась. Мне было двадцать, и мне было ее жалко.

– Это одно и то же в нашем возрасте.

Аня стояла в коридоре с тряпкой в руке и не могла заставить себя уйти. Потом заставила и весь вечер злилась на себя за то, что стояла.

В субботу ее отпустили до обеда, и она поехала в «Ленту» за порошком и хозяйственным мылом, потому что казенное закончилось, а Тамара Ивановна выдавала новое по средам.

На парковке ее окликнули.

– Аня?

Она обернулась. Мужчина стоял у серого «Фольксвагена», в куртке, руки в карманах. Лет сорока, лицо простое, только через щеку шел старый шрам, белый и гладкий, будто по коже провели ногтем.

– Мы не знакомы, – сказал он. – Я по работе.

– По какой работе?

– «Стрежень». Слышала про такую контору? Мы тебе звоним каждую неделю.

Аня перехватила пакет двумя руками.

– Я плачу.

– Ты платишь проценты, – согласился он спокойно, без всякого нажима, как человек, объясняющий расписание автобусов. – Я не ругаться. Я предупредить. Дело твое передали дальше, теперь его ведет другой человек, и он не такой добрый, как я. Ты бы нашла деньги, а?

– Где я их найду?

Мужчина посмотрел на особняк за ее спиной, на другую сторону дороги, где за деревьями виднелась крыша.

– Ну ты же не в общежитии живешь, – сказал он.

– Я там полы мою.

– Мыть можно по-разному. – Он усмехнулся и тут же перестал. – У тебя мама красивая, кстати. Я ее видел. Ты на нее похожа.

У Ани внутри что-то оборвалось и упало.

– Не подходите к моей маме.

– Я не подхожу, – сказал он. – Я мимо шел.

Он сел в машину и уехал, а Аня еще минут пять стояла на парковке с пакетом порошка и никак не могла вспомнить, в какую сторону идти.

Вечером она отмывала витражное окно на лестничной площадке, потому что мыть его надо было раз в месяц, а Аня взялась сама: ей нужно было что-то делать руками до полного изнеможения.

Свет она не включала. С площадки было видно дорожку, гараж и въездные ворота.

В четверть двенадцатого во двор въехала машина. Из нее вышел Кирилл, и Аня уже собралась спуститься в цоколь, но он не пошел в дом. Он остался стоять у капота и говорить по телефону, и было слышно каждое слово, потому что окно на площадке было приоткрыто.

– Я не буду с ней ужинать... Папа, я тебе третий раз объясняю. Я не буду ужинать, не буду знакомиться и не буду ничего подписывать, пока не пойму, откуда у Соболева наша база... Нет. Нет, я не параноик. У фонда четырнадцать детей в очереди, и по каждому есть дата, и эти даты уходят.

Пауза.

– Что значит «сентиментальность»? – сказал Кирилл, и голос у него изменился. – Это не сентиментальность. Это моя подпись под каждым обещанием.

Он оборвал разговор и постоял еще немного, глядя себе под ноги.

Аня стояла на площадке в темноте, с тряпкой, и не дышала.

Она думала о том, что человек, которого в этом доме боятся все, включая экономку, который может обрубить разговор с партнером одним движением ладони, стоит сейчас во дворе своего дома, как школьник, которого отчитали, и держит телефон обеими руками.

И еще она думала, что не должна была этого видеть.

Кирилл поднял голову.

Он смотрел прямо на витражное окно. С улицы, в темноте, разглядеть ее было невозможно, Аня знала это точно: она сама два дня назад проверяла, видно ли с дорожки, как она моет стекла.

И все равно он смотрел ровно туда, где она стояла.

Аня медленно, боком, отошла в тень, спустилась в цоколь и заперла за собой дверь.

Она разделась, легла и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как наверху ходят.

Между ними была пропасть, в этажи, в деньги, в целые миры. И именно над этой пропастью, между вторым этажом и кабинетом, что-то натягивалось все туже. Аня знала: если натянется до конца, оборвется больно.

Утром на ее тумбочке лежала визитка.

Аня взяла ее двумя пальцами. Плотный картон, серый, без логотипа. На лицевой стороне только фамилия и телефон. На обороте, шариковой ручкой, ровным канцелярским почерком: «Ваш договор с МКК "Стрежень" выкуплен. Новый кредитор ООО "Соболев Капитал". Ждите звонка».

Дверь в цоколь Аня запирала на ключ. Ключ был один, и он лежал у нее под подушкой.