Глава 2. Между этажами
После того утра Аня поклялась себе исчезнуть окончательно. Приходить раньше, уходить позже, не поднимать глаз, не ронять подносов. Она делала всё, чтобы Кирилл Астахов забыл о её существовании.
Но забывать он, кажется, не собирался.
Сначала это были мелочи, на которые можно было списать что угодно на случайность. Он стал возвращаться с пробежки не в девять, а в половине девятого — как раз когда она заканчивала со вторым этажом. Проходил мимо, коротко кивал. Однажды в коридоре, где они разминулись в узком месте, он чуть отступил, пропуская её, и Аня спиной почувствовала его взгляд до самого поворота.
Потом на кухне появилась записка почерком экономки: «Хозяин просил кофе в кабинет к десяти. Носить будешь ты». Тамара Ивановна поджала губы, отдавая ей поднос, и Аня поняла — это не её решение.
Кабинет Кирилла пах кожей, бумагой и чем-то дорогим, терпким. Он сидел за столом с телефоном у уха, говорил на английском резко и быстро, ворочая миллионами так же спокойно, как она — тряпкой. Аня поставила чашку и хотела уйти беззвучно.
— Стой, — сказал он, прикрыв трубку ладонью.
Она замерла.
— У тебя руки дрожат, — он смотрел на неё поверх телефона. — Каждый раз, когда ты сюда входишь. Почему?
— Я стараюсь ничего не разбить, Кирилл Дмитриевич, — ответила она, глядя в пол.
— Врёшь. — Он положил телефон на стол, оборвав чей-то важный разговор так легко, будто на том конце был не партнёр, а надоедливая муха. — Ты дрожишь не из-за посуды. Посмотри на меня.
Это было приказом. За недели работы Аня выучила: приказам в этом доме не перечат. Она подняла глаза.
Он разглядывал её так, будто пытался разгадать. Не как хозяин прислугу — иначе. Как человека, который привык, что все вокруг чего-то от него хотят: денег, связей, внимания. А она хотела только одного — остаться незамеченной. И именно это делало её самой заметной в этом доме.
— Откуда ты, Аня?
— Из Пскова.
— Что привело тебя мыть чужие лестницы в Петербурге?
Она молчала. Рассказать про отца, про долг, про коллекторов, звонивших даже ночью, — значило пустить его в свою жизнь. А пускать в свою жизнь таких, как Кирилл Астахов, было всё равно что пускать океан в комнату.
— Это личное, — тихо сказала она.
Что-то мелькнуло в его лице. Удивление. Может быть, уважение.
— Хорошо, — неожиданно согласился он и откинулся в кресле. — Иди.
Она почти дошла до двери, когда он добавил, негромко, ей в спину:
— Аня. Ты первый человек в этом доме, кто ничего у меня не просит. Мне это... непривычно.
Она обернулась. Он снова смотрел на неё — тем самым взглядом, от которого закладывало дыхание ещё на лестнице в первый день. Только теперь между ними не было ни подноса, ни грохота, ни свидетелей. Только тишина кабинета и восемь шагов расстояния, которые вдруг стали и слишком большими, и совсем ничтожными.
— Мне пора работать, — прошептала Аня и вышла, прикрыв за собой тяжёлую дверь.
В коридоре она прислонилась к стене и прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так, что было слышно, наверное, на весь этаж. Она приехала сюда исчезнуть. А вместо этого впервые за полгода почувствовала себя невыносимо, опасно живой.
Между ними была пропасть — в этажи, в деньги, в целые миры. И именно над этой пропастью, между вторым этажом и кабинетом, что-то натягивалось всё туже. Аня знала: если натянется до конца — оборвётся больно. И всё равно каждое утро ловила себя на том, что ждёт этих восьми шагов.