Глава 2. Изумруд

Свадьбы, по сути, не было.

Была подпись в ЗАГСе на десять минут, в пятницу, в неприемное время, когда в коридорах пахло мастикой и не было никого, кроме уборщицы. Два свидетеля из его юротдела стояли по разные стороны, как понятые. Регистраторша, немолодая женщина с высокой прической, произнесла положенные слова про семью и взаимное уважение, и Кира вдруг поняла, что слушает их всерьез, и разозлилась на себя.

— Кольца, — сказала регистраторша.

Про кольца в контракте не было ни слова. Воронов, не изменившись в лице, достал из кармана пиджака две простые полосы белого золота, и Кира сообразила, что он купил их сам, вчера или сегодня утром, и никому не поручил. Кольцо оказалось велико на полразмера.

— Носите пока на цепочке, — тихо сказала регистраторша, и Кире стало неловко до жара в ушах.

Фотографу заплатили за пятнадцать кадров «для прессы». Он снимал их на лестнице, у окна, у машины, и все время просил улыбаться и придвинуться. Кира улыбалась в объектив и чувствовала себя манекеном в витрине.

— Возьмите ее за руку, — попросил фотограф.

Воронов взял. Ладонь у него была сухая и горячая. Он держал ровно столько, сколько щелкал затвор, и отпустил в ту же секунду, будто выключили ток.

А потом начался быт. Самый странный быт в ее жизни.

Пентхаус Воронова занимал два верхних этажа над черной рекой огней. У Киры была своя спальня, своя ванная размером с прежнюю квартиру и свое правило: не выходить к нему первой.

Правил вообще оказалось много, и почти все были не записаны. Их сообщала Галина, домоправительница, женщина лет шестидесяти с лицом закрытой двери, и сообщала так, будто зачитывала прогноз погоды.

Завтрак в семь ноль пять. Артем Викторович не ест хлеб. Артем Викторович не пьет кофе, только чай, и не крепкий. Дверь в правом крыле, обитая темным, это его кабинет, туда не заходят. Уборка при нем не производится. Телевизор в гостиной не включается никогда, если Артем Викторович дома. Продукты Кира Андреевна может заказывать любые, вот планшет, вот приложение, счет привязан.

— А что я могу делать? — спросила Кира на третий день.

Галина подумала.

— Все остальное, — сказала она.

Первую неделю Кира честно пыталась быть незаметной. Вставала в шесть сорок, чтобы к семи ноль пять сидеть за столом причесанной. Они обменивались тремя фразами: «Доброе утро», «График на среду прислали, посмотрите», «Хорошего дня». Он уезжал в семь. Возвращался за полночь. Между ними лежал контракт, ровный и холодный, как стекло панорамных окон.

На восьмой день она не выдержала, поставила на стол свою тарелку с бутербродом и открыла ноутбук.

— Я работаю, — сказала она в ответ на его взгляд. — Удаленно. Три клиента, отчетность за квартал. Пункт седьмой этого не запрещает.

— Не запрещает, — согласился Воронов.

— Вы против?

— Мне все равно, — сказал он, и это было почти вежливо.

Наутро он опять сидел напротив с бумажной газетой. Кира смотрела поверх ноутбука и наконец не выдержала.

— Артем Викторович. Вы читаете газету с конца.

Он не поднял головы.

— Читаю.

— Всегда с последней полосы. Пятый день подряд. И газета одна и та же, хотя вам сюда носят четыре.

Тогда он посмотрел. Взгляд был прежний, ровный, но задержался на секунду дольше, чем нужно.

— На последней полосе некрологи и погода, — сказал он. — Некрологи говорят, кого больше нет. Погода говорит, что будет завтра. Все остальное в газете это чужие мнения о том, что уже случилось.

— Мрачно.

— Экономно, — сказал Воронов и перевернул страницу.

В пятницу он приехал в половине первого ночи, и Кира случайно оказалась в холле, потому что искала зарядку. Он снял пальто, повесил сам, не отдав Галине, и Кира увидела, что руки у него пустые.

— Вы приезжаете без портфеля, — сказала она. — И уезжаете с портфелем. Каждый день.

Он остановился, держась за спинку стула.

— Вы за мной следите?

— Я замечаю. Это разные вещи.

— Работу привозят утром, с водителем, — сказал он. — Дома я не работаю.

— А что вы дома делаете?

Воронов подумал над вопросом так серьезно, как будто она спросила про ставку рефинансирования.

— Не работаю, — ответил он и ушел к себе.

С той ночи она стала замечать полосу света под темной дверью в правом крыле. В час, в два. Однажды в четыре. Свет был ровный, настольный, и за дверью не двигалось ничего, ни шага, ни стула.

Не предусмотрел контракт мелочей. Не предусмотрел, что однажды она увидит, как он в три часа ночи стоит на кухне без пиджака, с распущенным галстуком, и держит в руках чашку с остывшим чаем, глядя в темноту так, будто там кто-то есть.

— Не спится? — спросила она от порога.

Он не вздрогнул. Просто перевел на нее взгляд, и впервые тот был не пустой.

— Совет завтра, — сказал он. — Дед бы им не поверил ни на секунду. Он видел людей насквозь.

— А вы? Видите?

— Раньше думал, что да. — Воронов усмехнулся, и усмешка вышла усталой, человеческой.

Кира прошла на кухню, налила себе воды и села на высокий табурет по другую сторону острова. Она сама не поняла, зачем.

— Расскажите про деда, — сказала она.

Он молчал так долго, что она решила: не ответит.

— Илья Матвеевич, — сказал Воронов. — Наладчик на «Электросиле», сорок лет у одного станка. В две тысячи шестом я принес домой первые деньги, мне было восемнадцать. Он их пересчитал, положил на стол и спросил, за что. Я объяснил. Он спросил еще раз, за что. Я объяснил подробнее. Он сказал: «Значит, ни за что», и ушел спать.

— Обиделись?

— Три года не разговаривал, — сказал он ровно. — А в двадцать три мне понадобились деньги на выкуп доли, и взять было негде. Он продал гараж и «Победу», которую собирал двадцать два года и на которой ни разу никуда не доехал. Молча, за неделю, никого не спросив. И принес мне пакет.

— И что вы сделали?

— Оформил на него девятнадцать процентов, — сказал Воронов. — Он ругался. Говорил, что пенсионеру акции без надобности, а надобность одна: чтоб внук не забыл, чей он.

— А он? Забыл бы?

— Он говорил, что мужчина стоит ровно столько, сколько после него осталось на счету. — Артем поставил чашку в раковину. — Он всю жизнь так говорил и всю жизнь так жил, и на счету у него в итоге не осталось ничего, потому что он все раздал. Я до сих пор не понимаю, как это в нем сходилось.

Кира открыла рот и закрыла. Ей хотелось сказать, что не сходится и не должно, что человека вообще нельзя свести к остатку по счету, и что ее собственный отец восемь лет платил алименты и был при этом никем. Но говорить это в три часа ночи чужому мужу, с которым у нее договор на двенадцать пунктов, было нельзя.

— Идите спать, Кира. Завтра ваш выход.

«Выход» был приемом на сто персон в честь юбилея компании. Кире привезли платье, глубокого изумрудного цвета, тяжелый шелк, который струился по телу, как вода. Она посмотрела в зеркало и не узнала себя: женщина оттуда смотрела спокойно и опасно.

Артем вошел, когда она возилась с застежкой колье. Фамильный изумруд, камень величиной с ноготь, не поддавался.

— Позвольте, — сказал он.

И прежде чем она успела возразить, встал сзади. Его пальцы коснулись ее шеи. Теплые, неожиданно осторожные. Она замерла. В зеркале их взгляды встретились, и весь воздух в комнате куда-то делся.

— Это носила моя бабушка, — тихо сказал он, застегивая замочек. — Ольга Дмитриевна. Дед подарил ей его в день, когда сделал предложение. Говорил, изумруд идет только тем, кому есть что скрывать.

Его дыхание касалось ее виска. Кира чувствовала каждый сантиметр между его ладонями и своей кожей.

— И что же скрываю я? — спросила она едва слышно.

Он не ответил. Только его пальцы на мгновение задержались на ее плечах, вопреки восьмому пункту, вопреки всем двенадцати, и она почувствовала, как он дышит чуть быстрее.

— Нам пора, — сказал Воронов резко и отступил.

Холод вернулся мгновенно, будто щелкнули выключателем. Но Кира уже знала: она видела трещину. И самое страшное было в том, что ей захотелось заглянуть в нее глубже.

Зал был белый, с колоннами, и в нем было слишком много света. Кира продержалась первые двадцать минут на одном упрямстве. Ее разглядывали. Не грубо, а так, как разглядывают новую мебель в знакомом доме: где куплена, сколько отдали, надолго ли.

Артем вел ее под руку и негромко называл имена за секунду до того, как к ним подходили.

— Банк. Не улыбайтесь ему, он решит, что вы согласны.

— Аудитор. С ним про погоду.

— Штерн Инга Марковна, фонд, четырнадцать процентов. С ней можно про что угодно, она умнее всех в этом зале.

Штерн оказалась худой женщиной с короткими седыми волосами и в очках без оправы. Она посмотрела на Киру поверх бокала и сразу спросила:

— Вы правда бухгалтер или это легенда для журналистов?

— Правда.

— Тогда скажите мне одну вещь, и я от вас отстану. — Инга Марковна чуть подалась вперед. — Вот у компании прибыль растет третий год, а свободных денег на счетах все меньше. Что вы посмотрите первым?

— Дебиторку, — сказала Кира. — И запасы. Прибыль бывает на бумаге, а деньги всегда где-то физически лежат. Если их нет на счете, значит, они лежат у покупателей или на складе.

Штерн улыбнулась одними глазами и щелкнула ручкой, которую держала вместо сумочки.

— Хорошо, — сказала она. — Артем Викторович, вы выросли в моих глазах. Наконец-то вы привели в этот зал человека, который умеет читать.

Старик с палкой стоял у окна один и не подошел сам. Артем подвел ее к нему.

— Эдуард Яковлевич Крапивин. Работал с моим дедом. Попечитель траста.

— Так вот вы какая, — сказал старик, разглядывая Киру без всякого стеснения. — Я, знаете, ждал модель.

— Я бухгалтер, — сказала Кира.

— Слава богу, — сказал Крапивин и повернулся к Артему. — Илья бы одобрил. Только ты, Артем, на нее не смотри, как в отчет. Она заметит.

Он опустил взгляд на изумруд у нее на шее и вдруг замолчал, и молчание вышло длиннее, чем полагается.

— Красивая вещь, — сказал он наконец. — Кира Андреевна, спросите как-нибудь у мужа, откуда этот камень в семье. Он ответит, что от бабки. А как он к бабке вернулся, он не знает. Я знаю.

— Эдуард Яковлевич, — сказал Артем.

— Молчу, — согласился Крапивин и стукнул палкой в паркет. — Вот когда спросишь, тогда и расскажу.

Потом был полный мужчина в мятом льняном пиджаке, с добрым лицом и очками на шнурке. Он подошел сам, с двумя бокалами, один протянул Кире.

— Лапин Марк Евгеньевич. Мелкий акционер вашего мужа, живу тем, что подбираю то, что он роняет. — Он улыбнулся так обаятельно, что Кира улыбнулась в ответ. — Кира Андреевна, а вы правда бухгалтер? Не смейтесь, это редкость. Здесь все умеют тратить, а считать никто не умеет.

— Умеют, — сказала Кира. — Просто не любят результат.

Лапин засмеялся, и смеялся он хорошо, заразительно.

— У меня, знаете, было свое дело, склады, — сказал он, отсмеявшись. — Я его отдал за долги, потому что не считал, а верил людям. Больше я никому не верю, я теперь только считаю.

Он сказал это легко, но Кира почему-то запомнила слово «отдал».

Артема окликнули от сцены, он извинился и отошел на минуту, и Кира осталась с Лапиным одна, с бокалом, который не собиралась пить.

Она смотрела мужу в спину и потому заметила то, чего в зале не заметил никто. Артем остановился на полушаге у колонны. Постоял, положив ладонь на мрамор, ровно три или четыре секунды. Потом достал из кармана плоскую коробочку, вытряхнул белую таблетку и проглотил ее насухо. И пошел дальше.

— Устает, — сочувственно сказал Лапин рядом. — Понимаю. Такая компания, и все на одном человеке.

— Он много работает, — сказала Кира.

— Много. — Лапин покрутил бокал. — Скажите, а мать его приедет? Нина Сергеевна. Я ее лет пять не видел.

— Нина Сергеевна не смогла, — сказала Кира. Это была правда: за завтраком Артем сообщил ей одной фразой, что мать не приедет, и добавил: «Она не одобряет». Чего именно она не одобряет, он не уточнил.

— Жаль. — Лапин помолчал ровно столько, чтобы пауза стала заметной. — А Вероника Павловна? Она сегодня будет?

Кира держала бокал, и лицо у нее, кажется, не изменилось. Она много лет училась не менять лицо, когда клиент называл сумму, которой у него нет.

— Не думаю, — сказала она.

— Ну да, ну да. Неловко бы вышло. — Лапин добродушно покивал. — Вы простите старого сплетника. Просто последние года четыре на всех этих приемах на вашем месте стояла она. Буквально на вашем, вот здесь, у второй колонны. Я даже привык.

Он допил, поставил бокал на поднос проходящего официанта и ушел к сцене, где уже начинал говорить Артем.

Весь остаток вечера муж держал ее за руку. Для прессы. Она чувствовала под перчаткой, как бьется его пульс, и слушала, как он говорит в микрофон про пятнадцать лет и про людей, которые все это построили.

В машине он молчал первые десять минут, а на Троицком вдруг сказал, глядя в окно:

— Штерн вас проверяла.

— Я поняла.

— Она никого не хвалит вслух. При мне ни разу за девять лет.

— Значит, мне повезло.

— Вам не повезло, — сказал Артем. — Вы ответили правильно. Это разные вещи.

Он сидел слева, как всегда, и между ними лежал ровно тот сантиметр, который положено оставлять. Кира посмотрела на его профиль и подумала, что он повторил ее собственные слова, сказанные неделю назад в холле, и что он, кажется, вообще ничего не забывает.

А Кира смотрела на черную воду и повторяла про себя два слова: Вероника Павловна.