Глава 9. Ночь перед советом

Первые пять минут в машине Марина молчала, глядя прямо перед собой, и Марат не решался включить радио, будто любой посторонний звук мог разрушить хрупкое равновесие в салоне. Дом с зелеными воротами остался позади, но лестница, шаги, лицо Игоря наверху стояли перед глазами так ясно, будто она до сих пор находилась в той гостиной.

– Ты знал, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Скажи мне правду прямо сейчас, Марат. Ты знал, что он жив.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять ответ еще до того, как он прозвучит.

– Знал, – сказал Марат тихо. – Три месяца.

Марина медленно повернула к нему голову.

– Три месяца, – повторила она. – Три месяца ты сидел со мной в переговорках, обсуждал показатели школы, спрашивал, как у меня дела, и молчал, что мой муж, которого я хоронила в своей голове два года, жив и прячется в доме твоей... – она запнулась, подбирая слово, – ...его любовницы.

– Он написал мне сам, – Марат резко свернул на обочину и заглушил двигатель, будто не мог одновременно вести машину и говорить это. – Через мессенджер, с какого-то левого номера. Написал, что жив, что влип в историю с людьми, которые не прощают долгов, и что если я расскажу тебе, они доберутся до тебя, потому что ты – единственный рычаг, которым можно на него давить. Я поверил ему. Господи, Марина, я не знал, как тебе такое сказать. С какой стороны вообще подойти к фразе «твой покойный муж жив и просит не выдавать его»?

– Ты мог сказать в первый же день, когда мы познакомились как инвестор и предприниматель. Мог сказать, когда впервые пригласил меня на ужин. Мог сказать хотя бы вчера.

– Мог, – согласился он, и в голосе не было ни капли самооправдания. – Каждый раз, когда я собирался, я представлял твое лицо в момент, когда ты это услышишь, и откладывал. Трус ли я? Наверное. Но я делал это не для себя, а потому что боялся именно того, что случилось сегодня, – что ты окажешься в одном доме с людьми, которые уже играют по-крупному.

Марина смотрела на него в темноте салона, освещенного только приборной панелью, и внутри боролись два чувства одновременно: благодарность за защиту, которую он пытался ей дать, и холодная, острая обида на то, что решение снова приняли за нее, точно так же, как когда-то Игорь решал, какие ее мечты достойны существования.

– Я устала, чтобы за меня решали, что мне можно знать, – сказала она тихо. – Даже из лучших побуждений. Особенно из лучших побуждений.

– Я знаю. – Марат опустил голову. – И я не жду, что ты меня простишь сегодня. Просто позволь мне помочь тебе пережить завтрашнее утро. А потом можешь выгнать меня из своей жизни насовсем, если захочешь.

– Почему ты вообще ввязался в это? – спросила Марина. – У тебя свой фонд, свои проекты, зачем тебе моя компания, мой бывший муж, вся эта грязь?

Марат долго молчал, глядя на пустую дорогу впереди.

– Потому что когда Игорь написал мне три месяца назад, я впервые за много лет вспомнил, что у меня есть брат, – сказал он наконец. – Мы не разговаривали пятнадцать лет, с тех пор как он в семнадцать хлопнул дверью и уехал из Казани. Я думал, что ненавижу его. Оказалось, что просто скучал по возможности хоть кого-то защитить. А потом я узнал про тебя. Про то, как ты подняла компанию с нуля, пока он врал всем вокруг. И я подумал: если уж не смог уберечь брата от того, что он сам с собой сделал, может, смогу уберечь хотя бы тебя.

– Это не оправдание для лжи, – тихо сказала Марина.

– Не оправдание, – согласился он. – Просто причина. Оправданий у молчания не бывает.

Она отвернулась к окну, чувствуя, как что-то внутри нее чуть-чуть сдвигается: не прощение, но трещина в стене, которую она строила три года. Марина достала телефон и набрала номер юриста компании.

– Дмитрий, – сказала она в трубку, когда тот ответил заспанным голосом. – Мне нужно, чтобы ты приехал в офис прямо сейчас. Через час у меня будет для тебя очень плохая новость и очень мало времени.

Через сорок минут они сидели втроем в переговорной SOLO, за стеклянными стенами которой ночью город выглядел особенно равнодушным, отчужденным от всего, что происходило внутри. Дмитрий, невысокий мужчина в наспех накинутом свитере поверх пижамной футболки, листал документ с уведомлением о собрании акционеров, и с каждой минутой лицо его становилось все серьезнее.

– Здесь есть лазейка, которой они пользуются, – сказал он наконец, снимая очки и потирая переносицу. – Пункт устава о заинтересованных сторонах. Ты как генеральный директор и главный акционер признаешься заинтересованным лицом в сделке о стратегическом партнерстве, потому что именно твоя доля контроля меняется. По уставу твои голоса на этом конкретном вопросе не учитываются.

– То есть мои сорок три процента ничего не решают, – медленно проговорила Марина.

– Именно. Решение примут незаинтересованные акционеры. Это ты, Марат, – Дмитрий кивнул на него, – со своими пятнадцатью процентами, и держатели опционного пула, всего восемь человек, суммарно у них десять процентов. У Меридиана через три подставные структуры и бывшую долю Виктора набирается тридцать два процента голосующих акций из общего числа. Если весь пул опционов проголосует против тебя или просто не явится, они получат простое большинство среди тех, кто имеет право голоса на этом вопросе. Даже без учета твоих акций.

– Значит, мне нужны Марат и весь опционный пул, – сказала Марина, – до девяти утра.

– Тебе нужно, чтобы люди из пула не просто проголосовали за тебя, а проголосовали лично и письменно, заверив доверенности у нотариуса, потому что заочное голосование по такому вопросу устав не допускает. – Дмитрий взглянул на часы. – Сейчас без четверти час ночи. Нотариальная контора при собрании открывается в восемь. У тебя меньше семи часов, чтобы найти восемь человек, объяснить им, что происходит, и убедить их прийти вовремя.

Марина уже набирала первый номер. Настя Волкова, руководитель отдела контента, была с ней с самого первого месяца, когда учеников было четверо, а офисом служил угол на съемной кухне.

– Настя, прости, что так поздно, – сказала Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне нужна твоя помощь, и это не преувеличение – от тебя зависит, останется ли завтра компания моей.

В трубке было слышно, как Настя садится в постели, как щелкает выключатель лампы.

– Говори, – коротко ответила она, и в этом единственном слове Марина услышала больше преданности, чем за все три года совместной работы.

Следующие часы слились в один непрерывный марафон звонков, объяснений, коротких, отчаянных фраз. Пятеро из восьми держателей опционов согласились приехать в контору к открытию без колебаний. Шестой долго молчал в трубку, потом сказал, что ему уже звонили «из другой компании» и предлагали за его два процента сумму, равную трехлетней зарплате, и что он должен подумать. Марина повесила трубку с ощущением, будто ей только что напомнили, что честность стоит денег, а деньги не всегда проигрывают честности.

Седьмую нашли только к четырем утра: бывшую сотрудницу, давно уволившуюся, которая переехала в другой город и не отвечала на звонки с незнакомых номеров. Настя, не спавшая всю ночь вместе с Мариной, дозвонилась через общих знакомых.

Марат все это время сидел в углу переговорной, обзванивая своих партнеров по фонду в Казани, добиваясь письменного подтверждения, что консорциум проголосует его пятнадцатью процентами против сделки. К трем ночи подтверждение пришло: сухое, официальное, но безоговорочное.

– Вот, – сказал он, показывая Марине экран телефона. – Что бы ты обо мне ни думала сейчас, эти голоса твои.

Она кивнула, не глядя на него, и вернулась к списку.

Восьмого акционера они так и не нашли: молодой программист, один из первых десяти сотрудников, три года назад уехал работать в Берлин и сменил все контакты. К пяти утра Марина сидела в кресле, обхватив голову руками, и считала: пять голосов «за» в кармане, один купленный конкурентами, один недоступный, и еще Марат с его пятнадцатью процентами. Даже если все сложится идеально, разрыв с Меридианом будет меньше двух процентов. Одна случайность могла все обрушить.

Марина подошла к панорамному окну переговорной, за которым небо только начинало сереть над крышами, и на мгновение позволила себе замереть. Три года назад, в такую же предрассветную темноту, она сидела на чужой кухне у соседки Тамары и слушала одну-единственную фразу: самых сильных женщин делают самые слабые мужчины, просто эти дураки узнают об этом слишком поздно. Тогда она не понимала, что фраза окажется пророческой дважды: сначала про Игоря, а теперь, возможно, про женщину, которая двадцать лет назад тоже потеряла все и решила, что раз мир жесток, она станет жестче мира. Марина не собиралась становиться такой. Даже сегодня. Даже если это будет стоить ей компании.

– Езжай домой, переоденься, – сказала Настя, появляясь рядом с чашкой кофе в руках, темные круги под глазами выдавали бессонную ночь. – У тебя есть полчаса до того, как нужно ехать к нотариусу. Появиться перед советом директоров в мятом костюме – последнее, что тебе сейчас нужно.

Марина кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить. Она заехала домой всего на десять минут: принять душ, переодеться, собраться с духом перед самым важным утром в своей жизни.

Именно тогда, без четверти шесть утра, в дверь ее квартиры кто-то тихо постучал: не позвонил в домофон снизу, а именно постучал, будто человек уже стоял на лестничной площадке.

Марина открыла дверь без опаски и отшатнулась.

На пороге стоял Игорь. Губа рассечена, под левым глазом набухал темный синяк, рубашка порвана на плече. Он держался за косяк двери, чтобы не упасть, а в другой руке, прижатой к груди, сжимал потрепанную папку с бумагами и маленькую металлическую флешку.

– Возьми, – прохрипел он, протягивая ей папку прежде, чем она успела сказать хоть слово. – Здесь все. Оригиналы перевода банковскому клерку, переписка Александры с юристами Меридиана, договор с Виктором о выкупе его доли. Этого хватит, чтобы аннулировать их голоса как полученные обманным путем. Я выкрал это час назад, пока Александра спала.

– Игорь, что с твоим лицом? – Марина шагнула вперед, забыв на секунду обо всем, кроме крови на его губе.

– Охрана заметила, что папки нет, – он невесело усмехнулся разбитым ртом. – Пришлось объяснять на бегу. Марина, у меня мало времени, за мной могли проследить. – Он покачнулся, и она едва успела подхватить его под локоть. – Мне нужно, чтобы ты знала: что бы ни случилось со мной сегодня, я наконец сделал что-то правильное. В первый раз за три года.

Где-то на нижних этажах хлопнула дверь подъезда, и по лестнице торопливо застучали чужие шаги.