Глава 10. Совет директоров

Марина втащила Игоря в квартиру и захлопнула дверь на два оборота замка за секунду до того, как шаги на лестнице поравнялись с ее этажом. Она прижалась спиной к двери, зажимая себе рот ладонью, точно так же, как три года назад плакала за чужой дверью у Тамары, только теперь вместо слез в груди колотился страх совсем другого рода.

Шаги остановились. Кто-то тихо постучал в дверь напротив, не в ее, и через несколько секунд мужской голос за стеной раздраженно произнес что-то неразборчивое соседке, вышедшей в халате. Ошиблись этажом. Или сделали вид, что ошиблись, чтобы прощупать площадку.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – прошептала Марина, отлипая от двери. – Ты весь в крови, ты еле стоишь.

– Мне нельзя ехать с тобой на совет, – так же тихо ответил Игорь. – Если Александра узнает, что я жив и что я отдал тебе документы, для меня это будет последним разом, когда кто-то видел меня живым. Мне нужно исчезнуть на несколько часов. У меня есть, куда пойти.

– Игорь…

– Марина. – Он взял ее за руку своей разбитой ладонью, неожиданно крепко. – Я приду к девяти. Обещаю. Если понадобятся мои показания – я буду там. Но сейчас мне нужно уйти черным ходом, пока не рассвело окончательно.

Она смотрела на его разбитое лицо и вдруг с холодной ясностью поняла, что человек, стоящий перед ней, больше не тот Игорь, которого она хоронила в памяти три года подряд, ни тот, что стоял на коленях у стеклянных дверей с розами, ни тот, что называл ее мечты глупостями на кухне съемной однушки. Это был кто-то третий, вымотанный, испуганный, но впервые за долгое время не лгущий ей ни единым словом.

– Я не знаю, смогу ли я тебя простить, – тихо сказала она. – Но я рада, что ты жив. Правда рада.

Игорь слабо улыбнулся разбитыми губами, будто эта фраза стоила ему всех сегодняшних побоев.

Он ушел через двор, держась за стены, и Марина смотрела ему вслед из окна кухни, чувствуя, как внутри нее борются облегчение и новый, свежий страх, теперь уже за него, не за себя. Через сорок минут она уже стояла в конторе нотариуса с папкой документов под мышкой, а рядом с ней стояли пять держателей опционов, невыспавшихся, встревоженных, но пришедших, потому что позвонила именно она.

Зал заседаний SOLO к девяти утра был заполнен под завязку. Марина знала половину присутствующих в лицо: члены совета директоров, представители Казанского консорциума, юристы. Вторую половину она видела впервые: сухопарая женщина в костюме от юридической фирмы Меридиана, двое мужчин с одинаково непроницаемыми лицами и, у самой двери, сама Александра, спокойная, подтянутая, будто явилась не свергать компанию, а обсуждать квартальный отчет.

– Начнем, – сказала председатель совета, пожилая женщина, которую Марина в свое время пригласила именно за репутацию человека, не поддающегося давлению. – На повестке один вопрос: одобрение сделки о стратегическом партнерстве с холдингом «Меридиан», предполагающей передачу операционного контроля над SOLO. Марина Андреевна, как заинтересованная сторона, вы имеете право высказаться, но не голосовать.

– Я понимаю правила, – сказала Марина, поднимаясь. Голос ее звучал тверже, чем она себя чувствовала. – И прежде чем мы проголосуем, я прошу приобщить к делу пакет документов, который ставит под сомнение законность приобретения части голосующих акций стороной Меридиана.

По залу прошел шепот. Александра у двери не пошевелилась, только чуть приподняла подбородок, жестом человека, готового к любому повороту.

Дмитрий раздал копии по столу: банковские выписки, переписку, договор о выкупе доли Виктора с примечанием мелким шрифтом о неустойке за нарушение права преимущественного выкупа компанией.

– Согласно уставу SOLO, – Дмитрий говорил ровно, без театральности, – любая продажа акций третьей стороне требует предварительного предложения компании выкупить их на тех же условиях. Ни в случае с долей Виктора, ни в случае с долями держателей опционного пула, которых представители Меридиана вышли выкупать напрямую в последние сутки, это условие не было соблюдено. Соответственно, восемнадцать процентов из заявленных тридцати двух приобретены с нарушением устава и не могут учитываться в сегодняшнем голосовании.

Марина невольно вспомнила Виктора: как они вдвоем два года назад спорили до хрипоты о стратегии выхода на новые регионы, как он в сердцах хлопнул дверью, обиженный, что последнее слово всегда оставалось за ней, как ушел, забрав свою долю, но так и не продав ее никому целых два года. Ей всегда казалось, что однажды он вернется хотя бы поговорить. Вместо этого он продал свою обиду тому, кто предложил больше всех.

– Это спорная трактовка, – резко произнесла юрист Меридиана.

– Это трактовка, которую подтвердит любой суд, – ответил Дмитрий, – особенно с учетом второго документа в пакете – банковского перевода на счет сотрудника кредитного отдела, датированного за две недели до одобрения первого займа Марины Соловьевой. Взятка должностному лицу – статья Уголовного кодекса, а не гражданский спор. Мы готовы передать материалы в прокуратуру уже сегодня, вне зависимости от исхода голосования.

Александра наконец шевельнулась, отделилась от двери и подошла ближе к столу.

– Занятная папка, – сказала она, и в голосе ее не было ни страха, ни удивления, только холодное, оценивающее спокойствие. – Откуда она у вас, хотела бы я знать.

– От человека, который наконец решил перестать быть чьим-то инструментом, – сказала Марина, глядя ей прямо в глаза.

В этот момент двери зала распахнулись, и все обернулись разом. На пороге стоял Игорь, умытый, в чужой, наспех найденной рубашке, но с той же рассеченной губой и синяком под глазом, которые не спрячешь никаким гримом. Он выглядел так, будто каждый шаг давался ему через боль, но шел прямо, не сутулясь.

– Я подтверждаю подлинность документов, – сказал он в наступившей тишине. – Я лично передавал деньги сотруднику банка по указанию Александры Ковалевой. Я готов дать показания следствию под своим настоящим именем.

Александра смотрела на него так, будто видела впервые в жизни, и на секунду, ровно на одну секунду, в ее лице мелькнуло что-то настоящее, не наигранное: усталость, почти детская обида человека, которого предали свои же. Потом маска вернулась на место.

– Ты пожалеешь об этом, – тихо сказала она Игорю, но так, что услышали все.

– Уже жалею, – ответил он. – О многом. Просто теперь хотя бы не об этом.

Председатель совета постучала ручкой по столу, восстанавливая порядок.

– Комиссия рекомендует отложить голосование по спорным восемнадцати процентам до заключения независимого аудита устава, – сказала она. – На сегодняшнем заседании учитываются только неоспоримые голоса.

Пересчет занял четыре минуты, которые показались Марине длиннее трех лет ее жизни. Пять держателей опционов проголосовали против сделки. Казанский консорциум в лице Марата тоже проголосовал против. Оставшиеся четырнадцать процентов Меридиана, не попавшие под оспаривание, ушли за сделку. Марина следила за цифрами на экране проектора, вцепившись пальцами в край стола.

– Сделка отклонена, – объявила председатель. – Тридцать голосов против, четырнадцать за. SOLO сохраняет действующую структуру управления.

В зале выдохнули разом, но Марина не почувствовала того облегчения, которого ждала. Она посмотрела на Марата, и тот едва заметно кивнул, напоминая о разговоре, который состоялся между ними в четыре часа ночи в машине у ее подъезда: разговоре, в котором она сама, трезво и без принуждения, согласилась на условие, без которого консорциум не гарантировал бы своей публичной поддержки на сегодняшнем совете. Доля Казанского фонда вырастет с пятнадцати до тридцати процентов за счет допэмиссии, и Марат получит два места в совете директоров, не как жест доверия, а как цену за то, что его пятнадцать голосов встали на ее сторону тогда, когда без них разрыв мог сложиться иначе.

После заседания, когда зал опустел и только сотрудники охраны собирали провода проектора, Марат подошел к ней и остановился на расстоянии шага, будто до сих пор не был уверен, что имеет право стоять ближе.

– Ты справилась, – сказал он.

– Мы справились, – поправила Марина. Она посмотрела на него внимательно, впервые за все эти сумасшедшие часы позволяя себе просто разглядывать его лицо, усталое, небритое, с тенями под глазами от бессонной ночи. – Я все еще злюсь на тебя. За три месяца молчания. Знай это.

– Знаю, – кивнул он. – И буду ждать столько, сколько понадобится, чтобы это прошло.

– Не обещай того, в чем не уверен.

– Я уверен только в одном, – сказал Марат. – Я больше никогда не буду решать за тебя, что тебе можно знать. Даже если это будет самая страшная новость на свете.

Марина ничего не ответила, но и не отошла. Между ними висело слишком много несказанного, чтобы закрыть тему одним разговором в опустевшем зале, но что-то во взгляде Марата, прямом, без хитрости, заставило ее задержать дыхание чуть дольше положенного.

Она больше никогда не будет единственной хозяйкой SOLO. Три года назад она поклялась построить все сама, без чьей-либо помощи, и вот сейчас, победив, она подписывала себе новую реальность, в которой «сама» больше не значило «одна».

К обеду новость о попытке рейдерского захвата и о взятке банковскому служащему просочилась в деловые издания: кто-то из зала заседаний, видимо, продал информацию журналистам раньше, чем закрылась дверь. К вечеру акции упоминались уже в трех телеграм-каналах, а два крупных корпоративных клиента SOLO прислали письма с просьбой прояснить ситуацию, прежде чем продлевать контракты на следующий год.

Марина сидела в своем кабинете, глядя на телефон, который не переставал звонить весь день, и понимала, что бой за компанию она выиграла, но война с последствиями только начинается. А человек, благодаря которому она вообще дошла до этого дня живой, стоял сейчас в отделении полиции, где его уже ждали двое в штатском и долгий список вопросов, на которые ему предстояло отвечать за все три года лжи.