Глава 1. Сутки на очищение

Первое, что Максим увидел, были чужие руки.

Они лежали у него на коленях ладонями вверх, широкие, с квадратными обломанными ногтями и старым белым рубцом поперек левой. Свои руки он знал наизусть, двадцать лет смотрел на них по десять часов в день: узкие запястья, желтые от йода подушечки, заусенец у большого пальца, который он обкусывал каждую зиму. Эти были чужие.

Он пошевелил пальцами. Пальцы послушались.

В комнате пахло камнем, топленым салом и мокрой шерстью. В узкое окно под потолком падал косой рыжий свет, какой бывает только к вечеру. На столе, на расстеленной холстине, лежал топор.

Не колун и не плотницкий. Лезвие широкое, скругленное книзу, с оттянутой пяткой, топорище короткое, в полтора локтя, у самого обуха обмотано шнуром. Максим разглядывал его спокойно и отстраненно, как разглядывал бы незнакомый инструмент в чужой лечебнице: неудобная вещь, центр тяжести уведен далеко вперед, таким работать точно нельзя, таким можно только бить.

Потом он сообразил, по чему им бьют, и комната поехала вбок.

Человек у стены отложил брусок и поднялся.

— Мастер Крон? Вам худо?

Он был немолодой, круглый, в кожаном фартуке поверх рубахи, и держался так, как держатся при новом начальстве в первый день: слишком прямо и слишком близко к двери.

— Как тебя зовут? — спросил Максим.

Собственный голос вышел низким и сиплым, и от этого стало окончательно нехорошо.

— Пеш, — сказал круглый и моргнул. — Я при вашем дяде одиннадцать лет.

— Расскажи мне по порядку, — сказал Максим. — Медленно. Как будто я ничего не знаю.

Пеш посмотрел на него внимательно, потом взял со стола кружку, налил в нее из глиняного кувшина и подал.

Вода была теплая и отдавала железом.

Последнее, что помнил Максим, была смотровая. Хромая кобыла, гнойный нарыв под роговой стрелкой, копытный нож в руке и Ленка-фельдшерица, придерживающая ногу. Он вырезал воронку, из нее пошло, кобыла дернулась, он сказал не отпускай, и в этот момент от стены потянуло сквозняком и запахом, как перед грозой, а дальше был камень, чужие руки и топор на холстине.

Пеш рассказывал минут пять, и Максим слушал его так, как слушал хозяев, которые привозят животное на третий день болезни и начинают с середины.

Дядя умер вчера. Сел ужинать, потянулся за солью и уронил голову в миску. Люди с гербом приехали к вечеру того же дня, потому что должность королевского палача по здешнему обычаю идет не по желанию и не по умению, а по крови, и других мужчин в роду не осталось. Крон, племянник, двадцати шести лет, до вчерашнего дня возивший в город уголь, был единственным законным наследником.

Казнь назначили еще при живом дяде. Приговоренный сидит в нижней камере восьмые сутки. Исполнение завтра, с первым светом, на площади у ратуши, потому что суд назначает день, а день никого не спрашивает, кто в этот день будет держать топор.

— Отказаться можно? — спросил Максим.

Пеш поставил кувшин очень аккуратно, будто боялся стука.

— От крови не отказываются, мастер. Отказ пишут не как просьбу, а как обиду короне. За обиду короне вас же назавтра и выведут на ту же площадь, только вести будет некому, и это будет долго и криво, потому что бить станет кто попало.

Он помолчал и добавил, глядя в пол:

— Дядя ваш говорил: тот, кто торопится, портит и себя, и человека. Я вам к утру наточу, вы не думайте. Вам только опустить.

Ночь Максим не спал.

Он сидел на лавке в чужом теле и перебирал двадцать лет. Отелы в три часа ночи, когда теленок идет ногами назад и время идет на минуты. Хирургия на кухонном столе при керосинке. Собака, которую он вытянул после того, как ее переехало, вопреки всякому здравому смыслу и вопреки хозяину, уже принесшему поводок обратно. Он искал во всем этом хоть одну зацепку, хоть один прием, который годился бы сейчас, и не находил ничего, потому что все двадцать лет были про одно и то же движение, только направленное в другую сторону.

К четвертому часу он поймал себя на единственной мысли, которая держалась.

Он не знал этого человека. Он даже не видел его.

Он всю жизнь работал по правилу, которое вбил себе намертво после первого своего провала: не верь чужому диагнозу, пока не посмотрел сам. Ему привозили животных с готовым приговором от соседа, от бабки, от предыдущего врача, и в одном случае из трех приговор был неверный, и в одном случае из десяти он был неверный смертельно.

А тут ему принесли приговор, и он даже не заглянул под повязку.

Максим встал, вытряхнул из угла старое голенище, срезал ножом верх и за час сшил из него сумку, кривую, но крепкую. Сложил туда полотно, разорванное на бинты, костяную иглу, склянку уксуса, обмылок и кусок сала в тряпице.

Пеш проснулся от возни и сел на своем тюфяке.

— Мастер, топор в чехле, я вечером носил.

— Топор оставь, — сказал Максим. — Веди в камеру.

— Так последнее слово по уставу на площади.

— Мне не последнее слово. Мне посмотреть.

Нижняя камера была под самой стеной, в ней стоял холод, идущий от пола, и висел запах, который Максим знал даже слишком хорошо: так пахнет в стойле, где животное лежит уже несколько дней и его перестали выводить.

Приговоренный сидел в углу на соломе. Парню было лет двадцать, не больше. Он поднял голову на свет и вжался в стену.

Он не кричал и не умолял. Он просто спрятал руки за спину. Быстро, привычно, как прячут то, что уже болит от одного взгляда.

Максим поставил плошку на пол, сел на корточки, чтобы не быть выше, и сказал:

— Меня зовут Крон. Я новый палач. Я пришел смотреть твои руки.

— Зачем?

— Затем, что они у тебя не в порядке.

Парень молчал.

— Как тебя зовут?

— Радим.

— Радим, я тебе так скажу. Я двадцать лет вправлял вывихи и зашивал разодранное, и если ты не покажешь мне руки, у тебя к вечеру пойдет жар, и это будет очень плохой вечер. Давай сюда.

Что-то в голосе сработало. Максим сам не знал, что именно, но эта интонация всегда работала: не жалость и не приказ, а скучноватая деловитость человека, который делает свое обычное дело и не собирается ужасаться.

Радим вытянул руки.

Максим взял их за запястья, повернул к свету и стал смотреть.

Костяшки были разбиты. Все восемь, на обеих руках, ровно, одинаково, кожа содрана поперек, лоскутами кверху, края уже подсохли и слиплись с грязью.

Он держал эти руки и чувствовал, как внутри становится очень тихо.

Человек, который дрался, разбивает две, самое большее три костяшки на одной руке. На указательном и на среднем, потому что кулак ложится косо, как ни учи. И к этому обязательно идет остальное: сбитая кожа на локте, синяк на предплечье, где ставили блок, ссадина на скуле, вывернутый большой палец. Максим разнимал деревенские драки и штопал их последствия столько раз, что мог по одной ладони сказать, кто начал.

Тут не было ничего. Ни локтей, ни предплечий, ни лица. Только костяшки, все, симметрично, будто их выкладывали по очереди.

Он повернул кисти. На тыльной стороне, у самых суставов, шли тонкие поперечные следы, вдавленные, темные, парные.

Такие остаются, когда руку прижимают к твердому и бьют сверху чем-то узким. Ребром доски или ножнами.

— Кто? — спросил Максим.

Радим отнял руки.

— Я сознался, — сказал он. — Все записано. Не надо.

— Я не про сознался. Я про то, кто.

— Я его убил, — сказал Радим упрямо и очень громко, как повторяют выученное. — Купца Маруна. Ножом. За стеной. Ночью.

Максим достал из сумки полотно, намочил его уксусом с водой и начал промывать ему правую руку. Радим зашипел и дернулся.

— Не дергайся. Я быстро.

Он работал молча, снял корки, промыл, наложил на костяшки полосу за полосой, обмотал так, чтобы пальцы гнулись, и завязал узел на тыле кисти, где узел не мешает. Потом взялся за левую.

Он делал это так же, как делал всегда, и, как всегда, разговор пошел сам, потому что человек, которому что-то делают руками, перестает держать оборону где-то на третьей минуте. Это Максим тоже знал двадцать лет, только раньше на третьей минуте начинали говорить хозяева.

— Расскажи мне по порядку, — сказал он, не поднимая головы. — С самого начала того вечера. Не с того, что было важно, а вообще все. Что ел, куда пошел, с кем говорил. Я не суд, мне все равно, я просто слушаю.

И Радим стал рассказывать.

Он ушел из дома засветло и был у реки, под старой мельницей, где ставят раколовки. Он там сидел до середины ночи, потому что рак идет в темноте. Вернулся мокрый по пояс, мать ругалась, что опять сапоги.

За стену он в ту ночь не выходил вовсе.

А вот отцов нож в тот вечер пропал. Отец хватился его перед ужином, у крыльца, где чинил хомут, и обругал Радима, что тот берет и не кладет на место, и Радим тогда еще обиделся, потому что не брал.

Через три дня этот нож нашли у них в доме, за дровяником, и Радим сказал стражникам сразу, там же, во дворе, при матери: он у нас пропал в тот вечер, отец его искал, спросите отца.

— Ты это сказал до того, как тебя увели? — спросил Максим.

— На дворе сказал. И потом еще говорил.

Максим завязал последний узел.

— Кто видел тебя у стены?

— Ярыш, — сказал Радим. — Он на суде стоял и говорил, что видел меня у стены, у самой калитки, в ту ночь. А я его отродясь у той калитки не видел.

Максим поднялся, взял плошку и вышел, и, пока шел по коридору, считал в уме шаги.

От нижней камеры до писчей палаты было двести с чем-то шагов вверх, и на этих двухстах шагах он думал не про Радима, а про хромую кобылу.

Ту кобылу к нему привезли с готовым диагнозом. Хозяин сказал: растянула, лечи связку. Максим тогда был молодой, торопился и три недели грел ей связку, а потом вскрыл копыто и нашел под роговой стрелкой гнойный ход в палец глубиной, и кобылу пришлось резать. Он запомнил на всю жизнь не гной. Он запомнил, как хозяин потом сказал: так я ж тебе говорил, что связка.

Писарь в палате был старый, с воспаленными веками, и на палача посмотрел без всякого трепета.

— Дело по Радиму, сыну Влата, — сказал Максим. — Мне на просмотр.

— Приговор оглашен, мастер. Читать там нечего.

— Мне не читать. Мне сверить.

Писарь пожал плечами и выложил свиток.

Максим читал медленно, водя пальцем, как читал истории болезни: не то, что написано, а то, чего в написанном нет.

Показания Ярыша были. Опись найденного ножа была. Признание было, снятое на седьмой день после взятия под стражу, аккуратным почерком, с завитками.

Слов про то, что нож пропал у отца в тот же вечер, в свитке не было ни одного. Ни в показаниях Радима, ни в показаниях отца. Отца вообще не спрашивали.

— Тут нет допроса отца, — сказал Максим.

— Значит, не сочли нужным.

— Парень говорил про нож во дворе, при взятии. Это куда пишут?

— Во дворе не пишут, мастер, — терпеливо сказал писарь. — Во дворе берут. Пишут потом.

Максим свернул свиток и вернул.

На площади у ратуши к рассвету собралось много народу.

Помост был низкий, в три ступени, и колода на нем стояла старая, с темной серединой. Пеш нес топор в чехле и все время оглядывался, потому что новый мастер шел не туда, куда положено, а через толпу и медленно.

В первом ряду, у самого помоста, стояла на коленях женщина в платке и не кричала. Она смотрела Максиму в лицо снизу вверх, и он отвернулся первым.

Ярыша он нашел глазами быстро. Тот стоял сбоку, у бочки, в добротном кафтане, и смотрел не на помост и не на колоду.

Он смотрел на Максима.

Радима вывели. Городской судья развернул бумагу и стал читать длинно и в нос.

Максим поднялся на три ступени, и площадь замолчала так, как замолкает стадо перед грозой, разом.

Он оглядел лица, вдохнул и сказал ровным скучным голосом, каким объявлял хозяевам, что животное придется оперировать:

— Приговор будет исполнен завтра.

Судья опустил бумагу.

— Что?

— Первое исполнение в новой должности требует суток очищения, — сказал Максим. — Так у нас положено. Палач, который берется за топор в первый день, оскверняет и топор, и приговор, и потом это ложится на весь город. Мой дядя умер вчера. Я стою тут неполные сутки. Завтра с первым светом я буду чист и сделаю все как надо.

Он говорил это так, как двадцать лет говорил самые уверенные вещи в своей жизни, а именно тем тоном, каким произносят то, чего не знают наверняка.

Судья открыл рот, посмотрел на топор в чехле, потом на толпу, потом на свою бумагу, и Максим успел увидеть, как в нем поворачивается простая мысль: спорить с палачом про палаческие обычаи некому и незачем, а если завтра выяснится, что обычай выдуман, то виноват будет палач.

— Сутки, — сказал судья. — Не более.

Толпа выдохнула и загудела.

Пеш догнал его уже у коновязи, красный и совершенно несчастный.

— Мастер. Нет такого обычая.

— Теперь есть.

— Нам завтра все равно рубить.

— Завтра и посмотрим.

Пеш подержался за оголовье и спросил тихо:

— А если вы за сутки ничего не найдете?

Максим перекинул через плечо сумку из голенища, в которой лежали полотно, игла, уксус и обмылок, и подобрал повод.

— Тогда завтра ты подашь мне топор, и я его возьму, — сказал он. — Где тут река и старая мельница?