Глава 3. Белые Скалы
Нанялся Максим на откатку, потому что на откатку брали всех и не спрашивали ничего.
Десятник по имени Крух посмотрел на его руки, хмыкнул и сказал, что монахов не любит, но раз спина есть, то давай. Плату назначили в четверть медяка за смену и миску, ночевать велели в третьем бараке, а рясу посоветовали снять, потому что в штольне за нее цепляются.
Ирем остался в деревне у подножия, в четырех верстах, под видом сборщика подаяния, и они уговорились, что если Максим не появится на третий вечер, настоятель едет в столицу к откупщику и поднимает шум, какой сумеет.
Три дня Максим катал породу.
Работа была тупая и тяжелая: наваливать в короб битый камень, толкать короб по бревенчатому настилу двести шагов до подъемника, вываливать в отвал, гнать обратно порожняк. За смену выходило ходок сорок. К концу второго дня он перестал чувствовать плечи, а к концу третьего перестал об этом думать, потому что за эти три дня узнал все, что ему было нужно.
Узнал он это не подсматривая, а слушая, потому что рабочие говорили вслух и говорили в основном одно.
– Тут камня нет, – сказал ему в первый же вечер сосед по нарам, пожилой каменотес Дюж, который на разработках провел двадцать лет и умел определять породу на слух. – Ты нюхай, чего катаешь. Ты чего катаешь?
– Камень.
– Ты бут катаешь. Мусор. Пустышку. Белый камень идет вон там, по третьей террасе, где южная стенка, и там его хоть сто лет бери. А эти чего? Эти в пятой штольне сидят и жилу режут поперек, вниз и вбок, там сплошь пустая порода, ни куска стенового не вышло за полтора года. Я десятнику говорил, десятник говорит: не твое дело, господа велят.
– А зачем господам?
Дюж посмотрел на него и понизил голос.
– Клад ищут, – сказал он с наслаждением. – Все так говорят. Больше и незачем.
Пятая штольня уходила от второй террасы вниз под уклон, и в нее не пускали никого, кроме своей смены. Свою смену набирали из тех, кто ходит в сером, и еще десятка полтора рабочих, которым платили втрое и которые про работу молчали.
На третью ночь Максим туда спустился.
Он не пробирался героически. Он просто дождался пересменки, взял пустой короб, надвинул на глаза мешковину, которой все тут прикрывались от пыли, и пошел вниз с грузчиками, потому что человек с коробом в руках невидим на любой стройке любого мира. Это он выучил еще в прошлой жизни, задолго до всякого обнуления.
Штольня шла вниз саженей на сорок, потом выравнивалась. Тут было холодно, и тут пахло тем самым.
Он прошел мимо крепи, мимо двух подземных отвалов, мимо ниши со светильниками, и в самом конце, за поворотом, увидел забой.
Только это был не забой.
В торце выработки, освещенная десятком плошек, стояла стена. Не порода. Кладка. Ровные тесаные блоки в четыре ряда, стянутые скобами, и над ними начало свода, уходящего вверх и назад, в толщу. Кладку в двух местах уже разобрали, и в проемы виднелась чернота.
Максим поставил короб и подошел.
Он знал этот свод. Он знал, что если пройти под ним двадцать шагов, будет ступень, а за ступенью направо низкий проход к водосборной цистерне, где всегда капало и где послушники хранили масло. Он знал, что на четвертом блоке справа выбит знак каменщика, похожий на кривую птицу, и что над этим знаком послушники дразнились и называли его курицей.
Он поднял плошку и посветил на четвертый блок справа.
Кривая птица была на месте.
– Здравствуй, Максим, – сказал Ветт у него за спиной.
Максим обернулся не сразу. Он еще секунды три смотрел на знак, потому что таких секунд у него в жизни больше не будет.
Ветт стоял в десяти шагах, один, без стражи и без палки, и вид у него был не торжествующий, а усталый и внимательный.
– Я ждал тебя раньше, – сказал он. – На второй день. Ты хорошо катаешь, тебя Крух хвалил.
– Ты знал, что я тут.
– Мне сказали в первый час. Тут триста человек, из них сорок мои. Ты думал, ты один умеешь смотреть?
Он подошел и стал рядом, лицом к кладке, и некоторое время они молчали вдвоем, как двое, разглядывающих одну картину.
– Ты понимаешь, что ты для нас такое? – сказал Ветт. – Орден полторы тысячи лет держал счет и полторы тысячи лет не имел ни одного доказательства. Мы верили в цикл, как верят в дальнего родственника: он вроде был, но никто его не видел. Мы даже спорили, не иносказание ли все это. А потом пришел ты. Человек, который помнит прошлое обнуление. Ирем услышал в тебе повод остановиться. А я услышал другое. Я услышал, что цикл созрел, раз он начал возвращать свидетелей.
– Ты копаешь второй год, – сказал Максим. – Я пришел прошлой осенью. Не сходится.
– Копаю второй, – согласился Ветт. – Искал по книгам. В книгах сказано: под тремя белыми зубами. Я взял откуп на камень, чтобы иметь право копать, и полтора года бил впустую. А в позапрошлом месяце вышел на кладку. И тут появляешься ты и говоришь моему настоятелю, что храм был в излучине под средней скалой. Максим. Ты сам понимаешь, как это выглядит с моей стороны?
Максим понимал. Он молчал и понимал очень отчетливо: все, что он делал, чтобы остановить, работало на то, чтобы ускорить.
– Что за кладкой? – спросил он.
– Пойдем покажу, – сказал Ветт. – Ты все равно за этим лез.
Они прошли в пролом боком, и Ветт зажег вторую плошку.
Это был притвор. Максим узнал его сразу, весь, целиком, с обрушенным левым углом и с наклонной плитой пола, и еще узнал, что воздух тут стоит совершенно неподвижно и от него сохнет во рту.
А потом он увидел людей.
Их было много. Первое, что он подумал, было неправильное и совершенно бытовое: что тут кто-то бросил тюки. Потом глаз собрал форму, и тюки стали людьми, лежащими у стен, вдоль обеих стен, тесно, в два ряда, и еще у самой двери, где они лежали грудой.
Их было десятков пять.
Ветт стоял и светил, и на лице у него было такое выражение, какое бывает у человека, который двадцать раз показывал одно и то же и каждый раз ждет реакции.
– Это первые, – сказал он тихо. – Те, кто провел прошлое обнуление. Они дождались его здесь, у самого сердца. Ты не представляешь, что для меня было спуститься и увидеть их.
– Ветт. Посмотри на дверь.
– Что дверь?
– Просто посмотри.
Ветт посветил на дверь. Она была завалена изнутри: створки подперты каменными блоками, косяк забит клиньями, а поверх всего наспех, без раствора, накидана стена в три камня толщиной, кое-как, руками, торопливо.
– Они закладывались, – сказал Максим. – Изнутри. Своими руками. От того, что шло снаружи.
– Они отсекали себя от старого мира.
– Ветт, люди, отсекающие себя от старого мира, не царапают камень ногтями. Посвети на косяк. Ниже. Еще ниже.
Ветт посветил, и рука у него дрогнула.
На косяке, снизу, на высоте лежащего человека, камень был исчерчен короткими частыми бороздами, и борозды эти не оставил ни один инструмент на свете.
– Это ничего не доказывает, – сказал Ветт, и голос у него стал ровнее, чем был. – Страх плоти при переходе. Об этом писано.
– Хорошо, – сказал Максим. – Тогда вот.
Он присел на корточки у крайнего лежащего, и рука у него не дрожала, потому что он делал это не в первый раз в жизни и, честно говоря, не самое страшное.
Под истлевшим рукавом, у самого запястья, среди трухи, лежал плоский кожаный кошель, рассыпавшийся от прикосновения. В нем было шесть монет.
Максим взял одну и протянул Ветту.
– Ты книжник, – сказал он. – Ты знаешь все чеканки, какие есть в наших землях, и все, какие были по летописям. Посмотри.
Ветт взял монету и поднес к свету.
Максим смотрел на его лицо и видел, как оно меняется, и это заняло довольно много времени, потому что Ветт был человек добросовестный и сначала честно перебирал.
Монета была серебряная, стертая, с профилем мужчины в венце, и по кругу шла надпись.
– Какая чеканка? – спросил Максим.
Ветт молчал.
– Какой король?
Ветт молчал.
– Какими буквами написано?
– Такими буквами не пишут, – сказал Ветт очень тихо. – Их нет. Ни в одной книге. Я знаю девять алфавитов, включая мертвые, и вот этих букв нет ни в одном.
– Дай сюда.
Максим взял монету, повернул к свету и прочитал вслух, спокойно, как читают ценник:
– Ирвиг Четвертый, милостью божией государь, двадцать второй год. Это медяк в пересчете на ваши, вернее, был медяк, потом его перечеканили в серебро при реформе, и мой отец на этом потерял половину сбережений и ругался за ужином.
Стало очень тихо.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? – спросил Ветт.
– Понимаю. Я подтвердил твою веру. Обнуление было. Мир пересоздавали. Ты полторы тысячи лет ждал доказательства, и вот оно лежит у тебя на ладони, и я, к сожалению, единственный человек на земле, который может прочесть тебе эту надпись.
– Тогда чего ты хочешь?
– Чтобы ты дочитал до конца, – сказал Максим. – Ты веришь, что после очищения твои станут первыми людьми нового мира. Ветт, вот они. Первые. Они сидели у самого сердца, они читали правильные формулы, они знали срок точнее тебя. И их не пронесло. Они закладывались изнутри и скребли косяк, а мир снаружи пересоздали без них. Полторы тысячи лет назад все получилось, и никто из тех, кто это сделал, не получил от этого ничего, потому что новому миру не нужны те, кто помнит старый. Меня оставили одного, и то, я думаю, по недосмотру.
Ветт стоял, глядя не на Максима и не на монету, а на груду у двери.
– Мне сорок один год, – сказал он. – Я с девяти лет в ордене. Ирем меня учил читать.
– Я знаю.
– Со мной сорок человек. Что я им скажу?
– То же, что я тебе. Приведи их сюда и посвети на дверь.
Первый удар они услышали в этот момент.
Он пришел не сверху, а откуда-то из-под ног, глухой и длинный, и вслед за ним по притвору пошел звук, который Максим сначала не узнал, потому что не ждал его тут никак: ровное, нарастающее шипение.
Из бокового прохода, того самого, где когда-то была цистерна, хлынула вода.
Она шла черная и злая и в первые же секунды поднялась выше щиколотки.
– Жила, – сказал Максим. – Вы били поперек водоносного слоя полтора года. Он держался на перемычке, а теперь вы ее прошли.
Дальше все было быстро и очень некрасиво.
Они бежали к пролому, и Ветт заорал наверх, в штольню, и там подхватили и заорали дальше, и Максим потом всю жизнь вспоминал, что кричали правильно: не спасайся, а к подъемнику по одному. Сорок минут они вытаскивали смену из пятой штольни, и вытащили всех, включая двоих, за которыми пришлось возвращаться в затопленный уже по грудь коренной ход, и Ветт лез туда сам, дважды.
Наверху, на второй террасе, было утро, серое и белое от пыли, и рабочие стояли толпой и смотрели вниз, в зев, откуда шел гул.
Ветт вылез последним, сел на камень и стал стаскивать сапоги, из которых лило.
– Там осталось пятьдесят человек, – сказал он.
– Они там полторы тысячи лет, – сказал Максим. – Им уже все равно, а живые все наверху.
– Мне не все равно. Я хотел вынести хоть одного и похоронить по-человечески.
– Ты вынес двенадцать, – сказал Максим. – Живых. Считай, что по-человечески уже вышло.
Ветт закрыл лицо мокрыми ладонями и просидел так довольно долго. Потом полез за пазуху и достал сверток в промасленной коже.
– Забери, – сказал он. – Тут счет. Полный, за всю тысячу лет, тот, который у нас вели устно и который я один переписал на бумагу, потому что не доверял памяти. Даты, сроки, места. Ирему отдашь, он разберет.
– Сам отдай.
– Я приду, – сказал Ветт. – Не сегодня. Мне сначала надо своим сорока рассказать, что я их три года вел не туда, и я подозреваю, что это будет дольше и хуже, чем то, что было внизу.
Колодец в Сухом Логу дал воду через восемь дней.
Максим приехал посмотреть и застал у сруба половину деревни, и Гальд, счастливый и красный, черпал ведром и заставлял всех пробовать, а вода была мутная, с известковой взвесью, и отстаивалась в кадке до вечера. Через неделю она пошла чистая.
Птицы на северный тракт вернулись только к осени, когда над излучиной осела пыль.
С песенкой пришлось повозиться дольше всего, и занялся этим Ирем, который объехал одиннадцать деревень и в каждой сидел с ребятней по половине дня, разучивая с ними другую, длинную и очень скучную, про рыбака и щуку, зато без единого слова про серый снег.
А сверток Максим развернул на третий вечер, когда добрался до нормального стола и нормальной свечи.
Счет был подробный, велся аккуратным мелким почерком и уходил назад на полторы тысячи лет. Максим листал его до глубокой ночи и почти все понимал, потому что даты складывались в тот самый ряд, который он и так знал наизусть.
А на предпоследнем листе, там, где Ветт выписал места, он остановился.
Мест было три.
Белые Скалы стояли первыми. Вторым значился остров на южном озере, названия которого Максим не знал. Третьим, без всякого пояснения, шла одна короткая строка: под столицей.