Глава 3. Столбец уступивших

Две задачи легли перед Максимом одновременно, и он с некоторым удивлением обнаружил, что вторая, ночная и загадочная, волнует его куда меньше первой.

Первая была скучная и звучала так: сделать, чтобы без него работало.

Он просидел над ней весь вечер пятницы и всю субботу, и субботу потратил впустую, потому что все время сползал на привычное. Составить устав. Утвердить у декана. Выбить печать. Все это годилось ровно до того дня, когда старосты в очередной раз рассорятся, и оба, как всегда, придут к нему в пустую аудиторию после обеда.

В том и была ловушка. Оба факультета доверяли не расписанию. Они доверяли ему. А человек, которому доверяют обе стороны, есть самая ненадежная деталь на свете, потому что он один и он смертен.

В воскресенье Максим позвал обоих старост и предложил им упразднить себя.

– Совет расписания, – сказал он, разложив на столе лист. – Шесть человек. Трое от вас, трое от вас. Решают простым большинством. Собираются раз в две недели и по требованию любых двоих.

– А ты? – спросил Дарен, староста боевиков.

– А я никто. Я не в совете.

– Тогда кто решает при равенстве? – сразу спросила Ирна с алхимии. – Трое на трое. Каждый раз будет трое на трое, ты же понимаешь.

– Жребий, – сказал Максим.

Оба посмотрели на него как на сумасшедшего.

Спорили полтора часа, и спор был ровно тот, который Максим и предвидел: обе стороны требовали его арбитром. Дарен говорил, что жребий это глупость и что серьезные вопросы не решают вытягиванием соломинок. Ирна говорила прямее: она не сядет за стол, где половина голосов у боевиков, без человека, которому она верит.

– Вы оба мне верите, – сказал Максим. – В этом и беда. Пока за столом сижу я, вам двоим незачем договариваться между собой. Вам достаточно убедить меня. Вы полтора года будете ходить ко мне жаловаться друг на друга, а потом я получу диплом и уеду, и вы останетесь вдвоем, не научившись за все это время ничему.

– И что, солома? – мрачно сказал Дарен.

– Не солома. Слушайте.

Он придвинул лист.

– Жребий тянут только при равенстве, и только по вопросу, который вынесен второй раз подряд. Это первое. Второе: каждое решение записывается, и записывается отдельной строкой, кто уступил. Не кто выиграл. Кто уступил.

– Зачем?

– Затем, что уступивший получает право первого голоса в следующем споре. Уступки идут в очередь. У кого больше уступок в столбце, тот сильнее за столом.

Стало тихо.

Ирна взяла лист и стала читать сама, шевеля губами.

– То есть, – медленно сказала она, – если я сегодня уступлю крыло, то через месяц, когда встанет вопрос про печи...

– То ты будешь говорить первой и с полным правом напомнить, что в прошлый раз уступила ты. И это будет не нытье, а строчка в протоколе, которую видели шесть человек.

Дарен думал дольше.

– Хитро, – сказал он наконец. – Ты сделал так, чтобы уступать было выгодно.

– Я сделал так, чтобы уступки считались, – сказал Максим. – Они и так были, всегда. Просто их никто не записывал, и поэтому каждый помнил только свои.

Совет расписания собрался в первый раз в понедельник утром. Максим на заседание не пошел принципиально, сидел в своей аудитории и делал вид, что читает. Заседание длилось двадцать минут, из них восемнадцать ушло на спор о том, кто ведет протокол. К нему за все двадцать минут не пришел никто.

Он потом честно признался Лите, что это были самые неприятные двадцать минут за весь курс.

Ночным ключом он занялся во вторник, и занялся так, как умел.

Устраивать засаду он не стал. Он представил себе, как студент, зажигающий свечу, сидит в темноте и караулит неизвестного, и представил, чем это кончится, и решил, что лучше посчитает.

Одиннадцать ночей. Он выписал их в столбец и стал искать, чем они похожи.

Все одиннадцать пришлись на дни, когда у алхимиков был вечерний час в крыле. Все одиннадцать шли следом за днями, когда в третью лабораторию выдавали особый список реактивов, тот, что списывался по два раза в месяц. И во все одиннадцать ночей у истопника в графе по третьей лаборатории стоял расход дров, хотя ночью в крыле никто не должен был топить.

Печь. Долгая, ровная, ночная топка. Такая нужна для одного: для перегонки, которая не терпит перерыва и идет часов десять подряд.

Максим сходил к истопнику и спросил, сам ли тот топил.

– Не топил я, – обиделся истопник. – Я дрова считаю, а не жгу их по ночам. Дрова из поленницы брали, я по остатку вижу. Я и в книгу потому и писал, чтобы с меня не спросили.

Двенадцатая ночь пришлась на четверг.

Максим ждал ее у окна на лестнице, с той стороны, откуда видно дверь крыла, и ждал не один: Лита сидела рядом и вязала, потому что заявила, что одного его не отпустит, и была совершенно права.

Человек пришел в третьем часу. Он не крался. Он шел походкой хозяина, отпер дверь и вошел, и Максим узнал его по плечам раньше, чем разглядел лицо.

Он дал Гервису двадцать минут и вошел следом.

Мастер стоял у печи спиной к двери. На столе кипела перегонная колба, рядом лежала тетрадь, исписанная так плотно, что бумаги под записями почти не было видно.

– Стучаться не учили, – сказал Гервис, не оборачиваясь.

– Дверь была открыта.

Мастер медленно повернулся. В нем не было ни испуга, ни угрозы, только тяжелая усталость человека, который третий год не спит по одиннадцать ночей в квартал.

– Ну что, – сказал он. – Донесешь?

– Не знаю пока, – честно сказал Максим. – Сколько вам нужно часов?

Гервис моргнул.

– Что?

– Часов. В неделю. Сколько нужно, чтобы делать это днем и не воровать дрова у истопника, с которого потом спросят.

– Шесть, – сказал Гервис после долгой паузы. – Шесть подряд, без разрыва. Разрыв убивает партию.

– Тогда почему вы не попросили?

Мастер засмеялся коротко и невесело.

– У кого? У совета, который в прошлом месяце отобрал у меня допуск? У декана? Мальчик, ты сам все это и устроил.

– Я устроил расписание, – сказал Максим. – Допуск у вас отобрал декан, и отобрал за то, что вы месяц стравливали два факультета. Часы это другое. За часы я готов поговорить.

– Не дадут, – сказал Гервис.

– Почему?

Он показал подбородком на тетрадь.

– Потому что тема закрыта. Двадцать один год назад, с отрицательным результатом, за подписью совета. Закрытым темам часов не выделяют, это первое, чему учат на кафедре. Я двадцать один год доказываю, что результат был не отрицательный, а неполный, и мне двадцать один год отвечают одно и то же.

Максим взял стул, сел и стал слушать.

Он слушал час с четвертью, и половины не понял, потому что половина была про вещи, которых человек с его силой не мог даже вообразить. Но одну вещь он понял точно, и она была не про алхимию.

Перед ним сидел человек, у которого отняли дневные часы, и он взял ночные. Не из злодейства. Просто больше взять было негде.

– Я не буду вам помогать, – сказал Максим, когда Гервис выдохся. – И доносить не буду. Я сделаю третье.

– Что за третье?

– Вы завтра сдадите сторожу ключ. Тот, который три года числится потерянным. Скажете, что нашли в старом столе, никто разбираться не станет, у него таких историй десяток. И подадите в совет расписания заявку на шесть часов ночью раз в две недели.

– Я же сказал, не дадут.

– Дадут, если вы предложите обмен, – сказал Максим. – У вас двенадцать дневных часов практики в неделю, из них девять вы, по общему мнению, тратите на то, чтобы студенты переписывали ваши таблицы. Отдайте эти девять на живую работу. Не таблицы. То, что вы сейчас мне полтора часа рассказывали. Вы, между прочим, умеете объяснять так, что даже я половину понял, а я свечка.

Гервис долго молчал.

– Это торг, – сказал он наконец.

– Разумеется, – сказал Максим. – Милостыню вы бы не взяли.

Заявку совет рассматривал в следующий понедельник. Максим не голосовал и на заседании не присутствовал, чем, по словам Литы, довел обоих старост до белого каления. Шесть часов ночью раз в две недели дали четырьмя голосами против двух, а в протоколе, в столбце уступивших, впервые появилась строка сразу с обоих факультетов.

Ремер Ласк уезжал в среду.

Он подписал грант на пять лет, с двумя оговорками, и позвал Максима, чтобы отдать копию.

– Устройство ты сделал, – сказал досмотрщик, укладывая бумаги в дорожную сумку. – Жребий это, конечно, чушь собачья, но остальное ничего. Особенно столбец уступок. Я его себе выписал, буду в казне предлагать, там у нас двенадцать лет одна и та же война между двумя палатами.

Он взял со стола последнюю стопку, протоколы совета расписания за месяц, чтобы подшить их к отчету, и стал бегло просматривать.

И остановился.

Максим смотрел, как у человека, который всю неделю говорил ровным скучным голосом, меняется лицо.

– Свечкин, – сказал Ласк очень тихо. – Что это за строка?

– Какая?

– Вот эта. Заявка мастера Гервиса. Тема работ.

– Он назвал ее сам, я даже не переписывал, – сказал Максим. – Это его работа, закрытая двадцать один год назад с отрицательным результатом, он ее...

– Ее закрыли не у вас, – перебил Ласк.

Он положил протокол на стол и придавил ладонью, будто боялся, что тот улетит.

– Ее закрыли в столице, – сказал он. – И закрывал ее не совет.

Досмотрщик постоял, потом снял с пояса кошель, достал оттуда сложенный вчетверо лист с алой печатью и положил его перед Максимом, и по тому, как он это сделал, было видно, что лист лежал у него в кошеле всю неделю и что доставать его Ласк до этой минуты не собирался.

– Собирайся, – сказал он. – Поедешь со мной.