Мне досталась самая слабая магия — зато я умею договариваться

Максим Свечкин — фамилия впору смеяться, и в академии смеялись — мог зажечь свечу без спички. Это была вся его магия, целиком, от и до, проверено три раза приёмной комиссией, которая на третьей проверке уже не скрывала разочарования. Остальные поступившие на факультет боевой стихийной магии метали шаровые молнии на вступительном экзамене; Максим зажёг свечу и получил место в общежитии из жалости, а не из уважения.

Первый год он провёл, стараясь не отсвечивать — в прямом смысле тоже, свеча всё-таки. Быстро выяснилось, что низкая магическая сила освобождает удивительно много времени: пока однокурсники до ночи тренировали заклинания, Максим слушал, как они между собой ругаются, мирятся, делят славу и обиды. Он не мог потушить чужой пожар молнией. Зато обнаружил, что почти всегда может потушить его словами раньше, чем тот начнётся, — не магия, а обычное умение слушать дольше, чем перебивать.

Первые два курса это умение приносило ему мелкую валюту — студенты платили за то, чтобы Максим уладил ссору с соседом по комнате или объяснил преподавателю, почему сорван зачёт, не выставляя виновного полным ослом. К третьему курсу он вёл переговоры уже между старостами факультетов — мелкие споры за аудитории, за очередь в библиотеку, за место на общем турнире.

Настоящая проверка пришла, когда факультет боевой стихийной магии и факультет заклинательной алхимии не поделили новое крыло академии, отстроенное после пожара позапрошлой зимой. Формально спор шёл о лабораториях. По факту — о влиянии: чей факультет декан назначит головным при распределении королевского гранта на следующие пять лет. Стихийники грозили алхимикам показательной дуэлью — не шуточной, боевой, с реальным риском, — а алхимики в ответ готовили состав, который, по слухам, гулявшим в столовой, мог не убить, но выжечь магический канал сопернику на годы.

Декан, зная репутацию Максима как единственного человека, к которому обе стороны хотя бы заходят выпить чаю без крика, вызвал его лично и попросил, без всякой магии, просто уладить дело до того, как оно попадёт в отчёт королевскому казначейству и оба факультета лишатся финансирования разом за «неспособность к порядку».

Максим для начала сделал то, чего от него никто не ожидал: не пошёл мирить старост немедленно, а два дня слушал рядовых студентов обоих факультетов по отдельности, без деканов и без публики. Разговоры он вёл в пустой аудитории под тем предлогом, что декан якобы поручил ему «собрать мнения перед официальным разбирательством» — предлог был почти правдой, декан действительно поручил уладить дело, просто не уточнял метод. Студенты, обрадованные, что их наконец кто-то слушает, а не только требует занять чью-то сторону, выкладывали куда больше, чем рассчитывали старосты.

Выяснилось быстро: сама ссора за крыло была раздутой — реальным зачинщиком оказался один преподаватель алхимии, мастер Гервис, которому крыло было нужно лично, для собственной лаборатории, и который умело подогревал обиды старост с обеих сторон слухами друг о друге, оставаясь в стороне.

Доказать это напрямую было нечем — только слова студентов против слова мастера. Максим поступил иначе: организовал встречу старост не для спора, а для дележа — предложил разделить крыло не по факультетам, а по типу работ, где боевая практика идёт по утрам, алхимические опыты по вечерам, а спорные помещения — по недельному расписанию, которое составят сами студенты, без деканов и без Гервиса. План был скучным, компромиссным и настолько практичным, что старостам, разогретым уже неделю чужими слухами, спорить с ним оказалось попросту не с руки — против цифр в расписании кричать неудобно.

Мастер Гервис, увидев, что его крыло уплывает в общее расписание, попытался в последний момент устроить показательный скандал на совете факультетов — обвинил стихийников в саботаже алхимических опытов. Максим, вместо того чтобы спорить с ним напрямую, попросил слова последним и просто зачитал список из дюжины случаев за последний месяц, когда именно Гервис лично переносил чужие занятия под предлогом ремонта, — список, который он тихо собрал за те же два дня опроса студентов. Совет факультетов слушал молча, а декан после заседания забрал у Гервиса допуск к распределению помещений вообще.

Дуэли не случилось. На финальном собрании старосты, ещё вчера готовые проклясть друг друга, пожимали руки настолько неловко, будто разучились это делать, а один из стихийников тихо признался Максиму, что чувствует себя обманутым — настраивался на эпическую битву, а получил расписание уборки лабораторий. Крыло поделили по графику, который до сих пор висит на доске у входа. Максим Свечкин так и не научился метать шаровые молнии — по слухам, свеча по-прежнему остаётся его потолком, — но с четвёртого курса его подпись на любом межфакультетском соглашении принимают без споров быстрее, чем подпись декана, а прозвище у него теперь одно, и оно куда приятнее прежнего: не Свечкин, а Судья.