Глава 2. Чужие книги

Расписание провисело на доске у входа в новое крыло два месяца и одиннадцать дней, после чего в академию приехал человек из казны.

Звали его Ремер Ласк, был он казенным досмотрщиком по учебным грантам, ростом чуть ниже Максима и вдвое шире в плечах, и первое, что он сделал, сойдя с повозки, это спросил у привратника, где тут можно оставить лошадь так, чтобы за нее не взяли лишнего. Привратник растерялся. Досмотрщиков в академии не видели восемь лет, и в воображении студентов они выглядели как-то иначе.

Ласк приехал на неделю. Задача у него была ровно одна: решить, дает ли корона академии грант на пять лет вперед или разбивает его на годовые куски с ежегодной проверкой, что для академии означало бы примерно то же, что для человека означает жалованье, выдаваемое поденно.

Максим узнал об этом на второй день, и узнал не от декана.

Он узнал от Литы с алхимии, которая прибежала к нему в пустую аудиторию, где он по устоявшейся привычке сидел два часа после обеда и куда приходили все, кому надо было что-нибудь уладить.

— Гервис подал докладную, — сказала Лита, отдышавшись. — Прямо досмотрщику, минуя декана.

— О чем?

— О тебе.

Копию докладной Максим прочел через час, потому что писарь совета был человеком слабым и любопытным, а Лита умела разговаривать с людьми не хуже самого Максима, чему, собственно, у него и научилась.

Докладная была хороша. Максим прочитал ее дважды и поймал себя на неуместном профессиональном уважении.

Гервис не врал ни в одном слове. Он писал, что распределением помещений в новом крыле академии фактически распоряжается расписание, составленное студентами. Что документ этот не утвержден советом факультетов, не имеет подписи декана и висит на доске у входа. Что фактическим держателем порядка в академии является студент четвертого курса Максим Свечкин, магическая сила которого признана приемной комиссией низшей из возможных, а полномочий он не имеет никаких. И что, по мнению подателя докладной, корона должна знать, на каком основании держится дисциплина в заведении, которое просит денег на пять лет.

Все правда. От первого слова до последнего.

Ласк вызвал Максима на третий день, в кабинет, отведенный ему на первом этаже старого корпуса, и там не оказалось ни свечей в канделябрах, ни ковра, ни всего того, чем в академии обычно обставляли важные разговоры. Стол, две табуретки, стопка бумаг и чернильница.

— Садись, — сказал досмотрщик. — Свечкин?

— Свечкин.

— Это правда, что ты можешь зажечь свечу и больше ничего?

— Правда.

— Хорошо, — сказал Ласк без всякой иронии и что-то пометил. — Терпеть не могу, когда с порога начинают объяснять, что все не так, как написано.

Он подтолкнул к Максиму докладную.

— Читал?

— Читал.

— Что скажешь?

Максим набрал воздуха, и в этот момент его чуть не понесло.

Ему очень хотелось сказать все то, что он имел право сказать. Что если бы не он, здесь была бы дуэль с увечьями, а вместо доклада о гранте казна читала бы доклад о разбирательстве. Что Гервис писал эту докладную рукой человека, у которого месяц назад отобрали допуск, и что мотив тут виден за версту. Что расписание работает.

Он успел открыть рот и остановиться.

Все это были оценки. Хорошо или плохо, порядок или самоуправство, спасение или самозванство. А напротив сидел человек, у которого на столе лежала ровно такая же оценка, только с обратным знаком, и обе оценки весили одинаково, потому что за обеими стояло только мнение.

Спор мнений он проиграет. Не потому, что слабее, а потому, что в таком споре чиновник всегда выбирает осторожность, а осторожность здесь называется годовыми кусками.

— Скажу, что там все правда, — сказал Максим. — И что проверить это можно.

Ласк поднял бровь.

— В смысле?

— В докладной написано, кто и как распределил помещения. Про это спорить бесполезно, это так и есть. Но там нигде не написано главного: работает оно или нет. Расписание висит два месяца. За два месяца остается след. Я могу принести вам след.

— Журнал занятости у вас ведется?

Максим помолчал секунду.

Соблазн был велик и продлился ровно этот удар сердца.

— Нет, — сказал он. — Не ведется. Это моя недоработка, и я вам сразу говорю об этом, потому что если бы я сказал «ведется», вы бы через час выяснили, что нет, и дальше можно было бы не разговаривать.

Ласк посмотрел на него внимательно.

— Тогда откуда след?

— Оттуда, откуда его берут, когда своего учета нет, — сказал Максим. — Из чужого.

Он потратил на объяснение минут десять, и объяснение было скучным настолько, что Ласк дважды переспрашивал, не издевается ли над ним студент.

Своего журнала у крыла не было. Зато у крыла были расходы.

У алхимиков велась ведомость на реактивы, потому что реактивы стоили дорого и списывались строго, с указанием даты, лаборатории и того, кто получал. У боевиков велась ведомость на замену защитных плит в тренировочном зале и на восстановление щитов, потому что плиты выбивало каждую вторую неделю, а щиты требовали перезарядки, и завхоз считал их до штуки. Истопник вел учет дров по помещениям, потому что топил он всю академию и за перерасход отвечал своим карманом. Сторож вел книгу ключей, куда записывал, кому и когда выдан ключ от какой двери и когда возвращен.

Четыре разные книги, четыре человека, ни один из которых никогда не слышал ни про какое расписание и не имел ни малейшего интереса что-то в нем подтверждать или опровергать.

— И ты хочешь сложить их вместе, — медленно сказал Ласк.

— Я хочу разложить их по дням, — сказал Максим. — Расписание говорит: утро боевикам, вечер алхимикам, спорные помещения по неделям. Если оно только висит на доске, то в книгах будет каша. Если оно работает, реактивы будут списываться по вечерам, плиты меняться после утренних часов, а дрова в спорных комнатах жечься в те недели, чья очередь.

Досмотрщик откинулся на табуретке.

— Сколько тебе нужно времени?

— Три дня.

— У тебя два. Я в пятницу уезжаю.

Работали двенадцать человек.

Шестерых прислал староста боевиков, шестерых староста алхимиков, и Максим специально рассадил их вперемешку, по двое, так, чтобы каждую книгу разбирала пара с разных факультетов. Не из благородства. Из простого соображения: любую цифру, которую они выведут вместе, потом не получится назвать выдумкой одной стороны.

Первый день ушел на то, чтобы просто переписать все в один вид. Даты у истопника стояли по дням недели, у завхоза по номерам недель, у сторожа по числам месяца, а у алхимиков вообще по номерам партий реактива. Максим сидел посреди аудитории на полу, вокруг разложенные листы, и приводил четыре календаря к одному, и в какой-то момент поймал себя на том, что счастлив.

Второй день ушел на сведение.

Расписание за шестьдесят два дня соблюдалось в пятьдесят шесть. Шесть отклонений, все шесть объяснимые: два раза боевики уступили утро алхимикам под срочную перегонку, один раз наоборот, дважды крыло вообще не работало из-за праздника, один раз в спорной комнате чинили окно.

И еще, отдельным столбцом, Максим велел выписать все случаи, когда расписание нарушали и это осталось без последствий.

Таких не было ни одного. Каждое отклонение было записано у сторожа в книге ключей с припиской, кто просил и кто уступил, потому что старосты, ни с кем не сговариваясь, завели этот обычай сами.

— Вот это, — сказал Максим, ткнув в столбец, — самое важное. Не то, что они соблюдают. То, что они сами придумали записывать, когда не соблюдают.

В пятницу утром он положил перед Ласком девять листов.

Досмотрщик читал их сорок минут, не задавая вопросов, изредка проверяя сложение на полях. Максим сидел напротив и старательно не смотрел ему в лицо.

— Хорошая работа, — сказал наконец Ласк.

— Спасибо.

— Не спеши. Хорошая работа не значит хороший ответ.

Он сложил листы стопкой и постучал по ней ребром ладони.

— Я тебе расскажу, что я тут вижу, и ты не обижайся, потому что я говорю это не тебе, а в отчет. Я вижу заведение, где двести человек два месяца живут по бумажке, у которой нет ни печати, ни подписи. Держится эта бумажка на одном студенте, у которого нет ни должности, ни силы, ни даже диплома. Работает? Работает, ты доказал, тут не поспоришь. Только через полтора года ты отсюда уйдешь.

Он посмотрел на Максима поверх бумаг.

— И что тогда?

Максим молчал.

— Казна не платит за людей, юноша. Люди уходят, женятся, умирают, обижаются и уезжают в столицу за большим жалованьем. Казна платит за устройство. Устройство это то, что работает после того, как из него вынули любого одного человека. Твой Гервис написал глупую докладную по глупому поводу, но одну вещь он написал верно, сам того не поняв: у вас тут не порядок. У вас тут хороший человек. Это разные вещи, и стоят они по-разному.

Он придвинул к себе чистый лист.

— Про грант я решу в понедельник, задержусь на три дня. А ты пока подумай над тем, что я сказал, потому что тебе с этим жить дольше, чем мне.

Максим вышел из кабинета, дошел до конца коридора и остановился у окна.

Он не чувствовал ни обиды, ни злости. Он чувствовал то неприятное облегчение, которое приходит, когда чужой человек за пять минут вслух произносит то, о чем ты сам думал полгода и старательно не додумывал до конца.

Из аудитории напротив вышел один из шестерых боевиков, разбиравших книгу ключей, и окликнул его.

— Свечкин. Погоди. Тут дичь какая-то.

— Что?

— Мы книгу сторожа добивали, ту, что ты велел дочистить до конца. Там по крылу за два месяца одиннадцать ночных выдач.

Максим повернулся.

— Каких ночных?

— Между вторым и четвертым часом. Одиннадцать раз. Ключ от третьей лаборатории.

— Кому выдан?

Боевик посмотрел в листок, потом на Максима, и вид у него стал совершенно детский.

— В том и дело, — сказал он. — Никому. Этот ключ у сторожа третий год числится потерянным.