Глава 3. Соль, которой не было
До Гряд они дошли за девятнадцать дней вместо положенных тридцати, и заслуга в этом была не Стаса, а Родара, который на второй же день пути выкинул из обоза три телеги с шатрами, посудой и запасом вина «для достойной встречи наместника».
– Мы не в гости едем, – объяснил он.
– А в бумагах написано, что в гости, – заметил Пыж, сверившись с тетрадью.
– Вот и хорошо. Пусть в бумагах и остается.
Стас ехал молча и учился держаться в седле заново, теперь уже без свиты впереди и без зрителей. Получалось терпимо. К десятому дню он перестал слезать с лошади так, будто его снимали с гвоздя, а к пятнадцатому начал даже что-то понимать в дороге: где ее чинили недавно, где не чинили никогда и почему на одном перегоне телеги идут в два раза медленнее, чем на соседнем.
Дороги, кстати, оказались отличным чтением. По ним читалось все то же, что по коробам в казначейском доме, только быстрее.
– Смотри, – сказал он Родару на четырнадцатый день. – Вот тут колея глубокая, свежая, широкая. Тут ходят тяжело груженые телеги, и ходят часто.
– И что?
– Мы в трех днях от копей. По бумагам с копей ничего не вывозят третий год, там все встало, штольни в ремонте. А колея говорит, что вывозят, и много. Дорога не умеет врать, у нее нет подписи.
Гряды оказались не грядами, а длинным пологим хребтом, изрытым у подножия черными провалами штолен. Городок при копях назывался Солонцы, стоял в низине и выглядел вполне живым: дым из труб, шум, дети, лавки. Слишком живым для места, откуда третий год просят вспоможения на ремонт.
Наместник Хальд встретил их у ворот сам. Ему было под пятьдесят, он был широк в кости, обветрен до кирпичного цвета и совершенно не выглядел человеком, который два года подряд писал в столицу жалобные письма. Он выглядел человеком, который два года подряд что-то тащил.
– Казначей короны, – сказал он, разглядывая Стаса. – Далеко забрались, ваша светлость.
– Забрался. Хочу посмотреть штольни.
– Штольни в ремонте.
– Отлично. Ремонт я тоже посмотрю.
Первые два дня прошли ровно так, как Стас и ожидал. Ему показывали. Показывали обвалившуюся штольню, показывали подпорки, показывали сорванный ворот, показывали артель, которая честно чинила все перечисленное и, судя по лицам, чинила ровно с того утра, как в долине заметили пыль от их отряда. Хальд был любезен, обстоятелен и не совершил ни одной ошибки.
Вечером второго дня Стас сел с Пыжем и Лаэль, которую он выпросил у короля отдельным прошением и вез с собой вместе с двумя коробами бумаги, и разложил на столе то, что привез.
– Итак. Что нам говорят. Копи стоят. Соли нет. То немногое, что добыто, теряется в дороге: разбойники, обвалы, распутица. За два года потери составили девять десятых от всего вывезенного.
– Девять десятых, – повторила Лаэль. – Это же чудовищно.
– Это невозможно, – поправил Стас. – Если бы у меня девять из десяти телег не доезжали, я бы перестал их отправлять на третьей. А тут отправляют два года подряд и продолжают. Никто не будет два года подряд грузить соль в телегу, которая, как он точно знает, не доедет. Значит, доезжает. Просто не туда.
– Как это доказать? – спросил Пыж, занеся перо.
– Никак. Доказывать надо не это.
Он подвинул к себе чистый лист.
– В любом воровстве есть две стороны. Есть та, где пропадает, и есть та, где появляется. Со стороны, где пропадает, у нас бумаги Хальда, и они безупречны, потому что он их писал два года и успел вылизать. А вот со стороны, где появляется, бумаг обычно нет вообще. Никто не ведет учета того, чего как бы не существует.
– И где эта сторона?
– Соль не съедают. Соль продают. Значит, где-то есть покупатель, и он платит, и он ведет свой счет, потому что он торговец, а торговец без счета не бывает. Найдем покупателя, найдем цифру.
Покупателя нашел Родар, и нашел не в бумагах, а в кабаке.
Он просидел там два вечера подряд, ничего не спрашивая, потому что, как он объяснил потом, спрашивающего в маленьком городе видно за версту. Он просто пил мало, платил щедро и слушал. К концу второго вечера он знал, что в Солонцах есть три обоза, которые ходят на юг, за перевал, в Мейн, и что ходят они не по королевской дороге, а старой контрабандистской тропой, которая на две недели короче и на которой никогда не бывает разбойников, потому что разбойникам там нечего ловить: обозы ходят с охраной из местного гарнизона.
– С охраной из гарнизона, – повторил Стас. – То есть солдаты короны конвоируют соль короны в чужое королевство.
– Ага.
– И это все знают.
– Все, кроме короны. Столица далеко.
Хальда он позвал на третье утро, один, без Родара и без стражи, в комнату, где на столе лежали только чистый лист и два пера.
– Садитесь.
Наместник сел. Он был спокоен, но Стас за пять лет проверок научился отличать спокойствие человека, которому нечего скрывать, от спокойствия человека, который очень хорошо подготовился. Разница была в руках. У первых руки лежат где угодно. У вторых руки лежат ровно.
– Я не буду спрашивать про штольни, – сказал Стас. – Я знаю про тропу за перевал. Знаю про три обоза. Знаю про Мейн. Знаю про охрану из гарнизона. Мне не нужно, чтобы вы это подтверждали, и я не собираюсь вас на этом ловить. Мне нужна одна цифра. Сколько.
Хальд молчал долго. Потом положил руки на стол по-другому, и Стас понял, что сейчас будет либо очень хорошо, либо очень плохо.
– Четыреста восемьдесят возов за два года, – сказал наместник. – По девять серебром за воз в Мейне. Считайте сами, ваша светлость, вы это умеете лучше меня.
Стас посчитал. Цифра была большая. Не такая большая, как в подвале с медными монетами, но большая настолько, что за нее в столице вешали.
– А теперь скажите, куда она ушла, – сказал он. – И не говорите, что себе. Я третий день смотрю на ваш дом. У вас крыша течет.
Хальд усмехнулся впервые за все знакомство, и усмешка вышла нехорошая, усталая.
– Гарнизон, ваша светлость. Двести двадцать человек. Жалованье из столицы не приходит двадцать шесть месяцев. Не задерживается, а именно не приходит: я писал одиннадцать раз, у меня есть копии всех одиннадцати писем и ни одного ответа. Люди с семьями. Люди с оружием. Люди, которые стерегут единственный перевал между нами и Мейном, где, к слову, стоят четыре тысячи мейнской пехоты и очень задумчиво на нас смотрят уже третий год.
Он подался вперед.
– У меня было ровно два способа. Первый: сказать им правду и через неделю получить двести двадцать вооруженных голодных мужиков, которые сначала разграбят Солонцы, а потом уйдут наниматься в Мейн, и перевал останется пустым. Второй: возить соль. Я выбрал второй. Я вор, ваша светлость, я это отлично понимаю. Но я вор, у которого перевал до сих пор наш.
В комнате стало очень тихо. Стас смотрел на чистый лист и думал о том, что за десять лет в бухгалтерии он видел ровно два вида нарушений. Первый вид делают, чтобы взять. Второй вид делают, чтобы система, которая сломалась, продолжала как-то ехать, и человека, который его делает, потом наказывают строже, потому что он единственный, кого можно найти.
– Покажите одиннадцать писем, – сказал он.
Письма нашлись. Все одиннадцать, с датами, с описью вложений, с отметками о том, кому переданы в столице. Стас читал их два часа, а потом попросил Лаэль сверить имена принимавших с ее сводом по казначейскому дому.
Восемь писем из одиннадцати принимал один и тот же человек. Тот самый гофмейстер, который на совете у короля говорил, что цифры казначея сомнительны.
– Вот тебе и дебет с кредитом, – сказал Стас вслух.
– Что? – не понял Пыж.
– Пиши, Пыж. Пиши подробно, с датами. Это, кажется, самое важное, что ты записал за всю дорогу.
Решение он придумывал две ночи и обсуждал его с Родаром, потому что Родар, при всей своей нелюбви к бумагам, отлично понимал одну вещь, которую Стас понимал плохо: как двести двадцать вооруженных человек воспримут любое решение, принятое над их головами.
– Если ты его увезешь в кандалах, – сказал Родар, – перевал сдадут через месяц. Не из мести. Просто потому что при нем платили, а без него не будут.
– А если не увезу, в столице скажут, что казначей приехал на воровство посмотреть и уехал довольный.
– Скажут.
– Значит, надо сделать так, чтобы говорить было нечего.
Бумаг получилось четыре, и Стас впервые за всю свою бухгалтерскую жизнь испытал что-то похожее на азарт.
Первая бумага объявляла торговлю солью с Мейном законной, с этого дня, за подписью казначея короны, с ввозной пошлиной в пользу казны в размере трети от цены воза. Не потому что Стасу нравилась контрабанда, а потому что запрещать поток, который идет два года и который ты физически не можешь перекрыть, значит просто отказываться от трети.
Вторая переводила гарнизон Солонцов на местное довольствие с прямым зачетом из этой самой пошлины, минуя столицу. Проще говоря: соль продали, треть в казну, из этой трети сразу платят солдатам, а в столицу уходит не серебро и не жалобы, а отчет.
Третья засчитывала недоимку. Все четыреста восемьдесят возов Стас провел не как хищение, а как долг короны перед гарнизоном, погашенный поставками, и разницу свел до сорока одного воза, которые Хальду предстояло вернуть деньгами в течение трех лет. Сорок один воз, а не четыреста восемьдесят, потому что двадцать шесть месяцев жалованья двумстам двадцати людям это очень конкретная сумма, и она почти сходилась.
Четвертая была самой короткой и самой опасной. Она называлась «представление о недоставленных распоряжениях» и содержала список из одиннадцати писем с датами, именами принимавших и приложением копий.
– Ты понимаешь, что делаешь? – спросил Родар, прочитав четвертую.
– Понимаю. Я обвиняю гофмейстера двора в том, что он два года держал у себя письма, из-за которых чуть не сдали перевал.
– Он тебя за это съест.
– Пусть попробует. Я приеду с бумагой, у которой есть даты, подписи и свидетель. А у него будет только голос. Голос всегда проигрывает бумаге, Родар, просто это происходит медленнее, чем хотелось бы.
Хальд подписал все четыре, не читая второй раз. Когда он поставил последнюю подпись, у него дрогнула рука, и Стас деликатно посмотрел в окно, потому что смотреть в такие моменты на человека невежливо.
– За сорок один воз меня все равно снимут, – сказал наместник.
– Снимут. И правильно сделают, вы действительно воровали, и мы оба это записали своей рукой. Но снимут с должности, а не с шеи. Разница, знаете ли, ощутимая.
– А кто будет вместо меня?
– Пока не знаю. Но у меня есть предчувствие, что тот, кого пришлют из столицы, через полгода начнет писать письма, на которые никто не ответит, и все вернется на круги своя. Поэтому я привезу королю пятую бумагу, которую вы не подписывали.
– Какую?
– Про то, что провинции должны отчитываться в столицу раз в квартал по одной и той же форме. Пять колонок. Дата, статья, сумма, основание, подпись. И что если из провинции три квартала подряд не приходит ничего, туда едет проверка, а не собирается поход.
Обратно шли двадцать три дня, потому что везли уже не только людей, но и первый законный обоз соли с оформленной пошлиной, и Стас всю дорогу возился с Лаэль над формой отчета, вычеркивая из нее все, что можно было понять двояко.
На семнадцатый день пути их нагнал гонец из столицы. В седельной сумке у него лежало распоряжение гофмейстера двора: казначею короны надлежит немедленно вернуться и дать объяснения по поводу самовольного закрытия статьи «непредвиденные нужды двора».
Стас прочитал распоряжение дважды, аккуратно свернул и убрал в короб.
– Что писать? – спросил Пыж, разворачивая тетрадь.
– Пиши: получено на семнадцатый день обратного пути. Ответа не дано.
– А почему не дано?
– Потому что мы и так едем в столицу, Пыж. Мы едем туда со скоростью тридцати возов соли, и приедем через шесть дней. Отвечать на бумагу, когда через шесть дней ты войдешь в зал сам, с четырьмя другими бумагами, это, знаешь ли, роскошь, которую я себе позволить не могу.
Он подумал и добавил:
– И еще припиши отдельной строкой, что за всю дорогу казначей ни разу не упал с лошади. Я хочу, чтобы в архиве королевства осталась хотя бы одна запись, которой я не буду стыдиться.
Пыж старательно записал и это. В королевском архиве строка сохранилась, и придворные историки, разбиравшие тетрадь двести лет спустя, отнесли ее к разряду поздних вставок, потому что не смогли поверить, что человек, вернувший короне соляные копи и снявший с должности гофмейстера двора, мог всерьез считать своим главным достижением умение усидеть в седле.