Глава 2. Приемка дел

Казначейский дом стоял в сотне шагов от тронного зала, но строили его явно другие люди и в другом настроении. Ни лепнины, ни знамен, ни золоченых шишек на воротах. Толстые стены, узкие окна, дубовая дверь в четыре замка и запах, который Стас узнал прямо с порога: так пахнет любая бухгалтерия любого мира, где бумагу берегут дольше, чем людей.

У двери его ждал сухой человек лет шестидесяти, с гроздью ключей на поясе и лицом, которое не выражало вообще ничего.

– Ваша светлость казначей. Дормунд, старший ключник. Двадцать девять лет при подвале.

– Стас. Можно просто Стас.

– Нельзя, ваша светлость.

Спорить он не стал. За три недели в этом мире Стас усвоил, что за обращения тут держатся крепче, чем за кошелек, и что человек, просидевший двадцать девять лет при королевском золоте, вряд ли начнет перестраиваться ради нового начальника, которого месяц назад доставали из придорожной канавы вместе с конем.

Внутри оказалось три помещения: приемная с конторкой, длинный зал с полками до потолка и лестница вниз, в подвал. Стас начал с зала. Полки шли двумя рядами, на них стояли короба, подписанные годами, и первое, что он сделал, это снял наугад короб семилетней давности и раскрыл его прямо на конторке.

Внутри лежали свитки. Свитки были прекрасны. Каждый начинался с обращения к светлейшему государю, продолжался благодарностью небесам за урожай и заканчивался фразой вроде «и было собрано в достатке, а издержано по нужде».

– Дормунд. А где цифры?

– В нужном месте, ваша светлость. Вот: в достатке.

– Это не цифра.

– Это лучше цифры, – невозмутимо ответил ключник. – Цифру можно оспорить.

Стас сел на табурет и минуту молча смотрел в потолок. Потолок был хороший, каменный, без единой трещины. В нем чувствовалась основательность, которой не хватало всему остальному.

– Мне нужна опись подвала, – сказал он наконец.

Дормунд посмотрел на него так, будто у него попросили зуб.

– Описи нет.

– Совсем?

– Опись, ваша светлость, это бумага, которая говорит, что кто-то может не знать. А я знаю. Двадцать девять лет.

– А если вы заболеете?

– Я не болею.

– А если все-таки?

Дормунд подумал. Это была первая пауза за весь разговор, и Стасу она понравилась больше всего сказанного до нее.

– Тогда будет плохо, – признал ключник.

– Вот и давайте сделаем так, чтобы плохо было не сразу.

Писца ему выделили на второй день, из гильдейской школы, и звали писца Лаэль. Ей было лет девятнадцать, она держала перо как оружие и на первом же поручении спросила, зачем переписывать то, что и так лежит.

– Чтобы оно лежало в одном порядке, а не в семи разных, – объяснил Стас. – Смотрите. Вот короб за прошлый год. Расходы тут записаны по месяцам. Вот позапрошлый: по поводам. Вот еще один: по именам тех, кто получал. Это не архив, это три разных архива, которые сложили в одну комнату и решили, что теперь они дружат.

Лаэль посмотрела на короба новыми глазами. Стас узнал этот взгляд. Так смотрят люди, которым первый раз в жизни объяснили, что беспорядок бывает не только на столе, но и в голове у целого учреждения.

– И что с ними делать?

– Свести к одному виду. Дата, статья, сумма, основание, подпись. Пять колонок. Все, что не влезает в пять колонок, выписываем отдельно и разбираем потом.

– А если основания нет?

– Значит, колонка останется пустой, и это будет самая интересная колонка во всем королевстве.

На третий день в казначейский дом явился герольд. Он вошел так, как входят люди, привыкшие, что перед ними расступаются, развернул свиток с двумя печатями и зачитал требование: выделить четыреста золотых на празднование избавления королевства от изменника.

– По какой статье? – спросил Стас, не поднимая головы от короба.

Герольд сбился. Ему явно ни разу не задавали вопросов в середине зачитывания.

– По статье «непредвиденные нужды двора».

– Статья закрыта.

– Как закрыта? Она всегда была.

– Была, – согласился Стас. – Я закрыл ее вчера, приказом за своей подписью. Потому что человека, который по ней в последний раз получал, увели из зала совета в кандалах, и я бы предпочел, чтобы это была не традиция, а исключение.

Герольд надулся, пообещал доложить куда следует и ушел, оставив после себя ощущение, что тихо тут больше не будет никогда. Дормунд проводил его глазами и впервые за три дня сказал что-то по собственной воле.

– Он вернется с распоряжением от гофмейстера.

– Пусть возвращается. Распоряжение я подошью в отдельный короб.

– Какой?

– Заведем. Назовем «требования без покрытия». Знаете, чем хорош такой короб? Он ничего не решает, зато отлично показывает, сколько людей вокруг вас думает, что деньги берутся из воздуха.

В подвал они спустились на пятый день, когда Лаэль домучила первый свод и стало ясно, что цифры в бумагах и цифры в голове у Дормунда расходятся не то чтобы сильно, но упрямо, всегда в одну сторону.

Подвал оказался огромным. Сундуки стояли в шесть рядов, двести четырнадцать штук, каждый под своим номером, и с потолка на них падал ровный синеватый свет от вделанных в камень кристаллов. Красиво было до неприличия. Стас, впрочем, смотрел не на свет, а на пол: под сундуками лежала пыль, и по пыли было видно, какие из них двигали недавно, а какие не трогали годами.

– Начнем с середины, – сказал он. – Сорок первый.

– Почему сорок первый?

– Потому что если начать с первого, все успеют подготовиться.

Сундук вскрыли, пересчитали, взвесили на весах, которые Стас притащил из монетного двора, и цифра сошлась. Сошлась и на семьдесят третьем, и на девяносто восьмом. Дормунд с каждым сундуком держался все прямее, и Стас поймал себя на том, что рад за старика.

Не сошлось на сто сорок втором.

Он весил меньше, чем должен был, всего на четверть, и эта четверть могла быть чем угодно: усушкой воздуха, ошибкой весов, неправильной записью столетней давности. Стас велел вскрыть. Дормунд не двинулся с места.

– На нем королевская печать. Это неприкосновенный запас. Их нельзя вскрывать.

– Их считали?

– Их считали по печатям. Печати целы. Все сорок штук.

Стас посмотрел на ряд сундуков с красным сургучом, потом на ключника, и в голове у него сложилось то, что складывается у ревизора обычно за секунду до неприятностей: если предмет нельзя проверить, рано или поздно найдется человек, который это заметит раньше проверяющих.

– Дормунд. Я беру ответственность на себя, письменно, при свидетелях. Открывайте.

Внутри лежало золото. Ровными столбиками, аккуратно, красиво. Стас взял верхнюю монету, взвесил на ладони, потом царапнул краем ножа. Под тонким золотым слоем показалась медь, желтоватая, как несвежее масло.

В подвале стало очень тихо. Лаэль перестала скрипеть пером.

– Это невозможно, – сказал Дормунд.

– Это очень возможно. Печати целы, вы совершенно правы. У нас в полном порядке печати. Проблема в том, что двадцать девять лет мы считали печати, а не деньги.

Вскрыли все сорок. Настоящим золотом оказались одиннадцать. Оставшиеся двадцать девять были аккуратной, терпеливой, растянутой на десятилетия подменой, и по слою пыли Стас с уверенностью сказал, что делали ее не в один заход, а понемногу, сундук за сундуком, с промежутками в год и больше.

Дормунд сел прямо на каменный пол, чего за двадцать девять лет, по его же словам, ни разу себе не позволял.

– Я не знал.

– Я верю, – сказал Стас, и это была правда. – Вор, который двадцать лет носит золото мимо вас, не стал бы ставить вас перед фактом на сороковом сундуке. Он бы вас купил на первом. Вас не покупали, вас обошли. Это обиднее, но чище.

Куда ушло золото, выяснилось наверху, в коробах, и заняло это два вечера. Корона брала в долг. Брала давно, брала регулярно и брала у гильдии менял, оставляя в залог будущие подати с провинций. Расписки были написаны безупречно, ровным гильдейским почерком, и на каждой стояло одно и то же слово: «под прирост».

– Что такое прирост? – спросил Стас.

– Плата за ожидание, – сказала Лаэль. – Взял сто, отдал сто десять. Обычное дело.

– А если не отдал в срок?

– Тогда прирост считают заново. От ста десяти.

Стас положил перо и потер лицо ладонями. Он уже понял, что сейчас увидит, но все равно надеялся, что ошибается.

– Лаэль, скажите. Вот у вас хлеб. Один хлеб. Я даю вам его в долг, а через год вы возвращаете мне полтора. Через два года сколько?

– Два.

– Нет. Два с четвертью. Потому что второй год прирост считается уже с полутора. А через десять лет?

Лаэль честно взялась за счет, и Стас видел по ее лицу, как в какой-то момент цифра перестала быть похожей на хлеб. Она подняла глаза, и в них было настоящее возмущение, почти детское.

– Это же нечестно.

– Это арифметика. Она вообще не в курсе, что такое честно. Именно поэтому в нее надо смотреть до того, как подписал, а не после.

Свод получился на трех листах. Стас переписал его четыре раза, добиваясь, чтобы не осталось ни одного слова, которое можно понять двояко. Итог был простой: живого золота в подвале на четыре месяца обычных расходов двора. Долг гильдии, если считать со всеми приростами, превышает три годовых дохода короны. И одиннадцать провинций из семнадцати за последние два года не прислали ни монеты, при этом ни одна из них не заявила ни о неурожае, ни о разорении.

Родар пришел в тот же вечер, когда Стас дописывал третий лист. Пришел без стука, сел на подоконник, потому что стульев в казначейском доме было ровно два и оба заняты бумагами, и долго молчал.

– Мне предлагают поход, – сказал он наконец.

– Поздравляю?

– Не с чем. На восток, к Грядам. Добивать остатки заговора. Три сотни человек, я во главе, выступать через две недели.

Стас отложил перо.

– А есть остатки?

– В том и дело, что нет. Архимаг сидел один, я это знаю точно, я весь месяц слушал, что говорят в казармах. Никаких остатков на востоке нет и не было. Есть соляные копи, есть наместник и есть дорога, по которой три сотни человек будут идти туда полтора месяца, а обратно полтора месяца, и все это время в столице будет тихо и спокойно без деревенского героя со шрамами, которому король слишком часто кивает.

– То есть тебя отправляют в командировку.

– В что?

– Неважно. У нас такое тоже делают, только без лошадей. – Стас взял верхний лист и повернул его к Родару. – Смотри. Гряды. Соляные копи. Последнее поступление в казну два года назад. По бумагам копи убыточны, соль вся теряется в дороге, наместник Хальд регулярно просит вспоможения на ремонт штолен и регулярно его получает.

– И что это значит?

– Это значит, что кто-то нашел волшебную дорогу, на которой соль исчезает, а деньги на ремонт нет. Мне бы очень хотелось на нее посмотреть.

Родар посмотрел на лист, потом на Стаса, и в первый раз за вечер у него дрогнул угол рта.

– Ты хочешь пойти со мной в поход.

– Я хочу превратить твой поход в выездную проверку. Разница огромная. В поход отправляют, чтобы человек уехал. На проверку отправляют, чтобы человек вернулся с бумагами, и вот тут уже начинается интересное: если мы вернемся с бумагами, объяснять, почему нас так долго не было, придется не нам.

Королю он докладывал наутро, в малом зале, при гофмейстере, двух генералах и Северине от гильдии менял, который явился без приглашения и сел с краю с видом человека, зашедшего к соседям одолжить соли.

Стас выложил на стол три листа и не стал ничего говорить, пока их не прочли до конца. Он давно заметил, что молчание после плохой цифры работает лучше любых пояснений: люди успевают додумать сами, и додуманное всегда страшнее сказанного.

– Четыре месяца, – повторил король. – Вы хотите сказать, что через четыре месяца я не смогу платить страже?

– Я хочу сказать, что через четыре месяца вы не сможете платить страже, если ничего не менять. Это разные вещи. Первое похоже на приговор, второе на условие задачи.

Гофмейстер немедленно заявил, что цифры казначея сомнительны, что казна всегда была полна и что новый человек, месяц назад не умевший держать меч, вряд ли способен за неделю разобраться в делах, которые ведутся столетиями.

– Совершенно согласен, – кивнул Стас. – За неделю не способен. Поэтому я и прошу разрешения поехать и посмотреть своими глазами.

– Куда?

– В Гряды. С отрядом, который вы и так собирались туда отправить. Только не как поход, а как проверку. Двадцать человек вместо трехсот, и мы выступаем послезавтра, а не через две недели.

Один из генералов открыл рот, но король поднял руку, и генерал закрыл рот обратно. Молодой король, как уже понял Стас, соображал заметно быстрее, чем хотелось его двору.

– Двадцать человек, – сказал король. – И Родар.

– И Родар. И Пыж.

– Зачем вам оруженосец?

– Затем, что он ведет летопись, ваше величество. Подробную. С датами. Я не знаю, что мы найдем на востоке, но точно знаю, что найденное потом захотят пересказать по-другому, и мне бы хотелось иметь свидетеля, у которого все записано в тот же день, а не через месяц.

Северин от гильдии менял впервые за все совещание поднял голову и посмотрел на Стаса с интересом, как смотрят на человека, которого до этого считали мебелью. Стасу этот взгляд очень не понравился, и он аккуратно занес его в память, в ту самую колонку, которая пока оставалась пустой.

Пыж записал в летопись, что выступление назначено на послезавтра, что казначей короны едет верхом впервые за месяц и что свита в этот раз, по личной просьбе казначея, будет двигаться позади, а не спереди. Причину он приписал отдельной строкой, мелким почерком, и в королевском архиве эта строка до сих пор считается образцом придворной деликатности: «дабы никто не видел лишнего».