Глава 1. Час, когда солнце обедает

Сосиска в тесте была еще теплая, когда под Стасом Ворониным кончилась скамейка.

Он успел увидеть, как воздух над фонтаном пошел складками, будто мокрая газета, которую тянут за угол. Потом был короткий рывок, от которого желудок остался где-то в районе бизнес-центра, и обеденный перерыв закончился навсегда.

Приземлился Стас на камень. Камень был холодный, отполированный до блеска и расчерченный кругами и лучами. В левой руке Стас по-прежнему держал сосиску. Правой он уперся в плиту, поднял голову и насчитал двенадцать человек в плащах, которые смотрели на него точно так же, как в бухгалтерии смотрят на курьера с конвертом из налоговой.

Потом все двенадцать опустились на колени.

Стас на всякий случай тоже привстал на одно колено, решив, что так будет вежливее, и услышал позади себя длинный общий выдох.

— Он повторил наш поклон, — прошептал кто-то. — Он принимает нас.

— Я просто не понял, что тут положено, — честно сказал Стас.

Его не услышали.

Вперед вышел человек с седой бородой и тяжелой цепью на груди, поднял посох и заговорил так, как говорят люди, которые долго репетировали. В год Огненной Кометы, когда на небе встанет Шрам Судьбы, придет Избранный. И придет он в час, когда солнце обедает.

Стас посмотрел на сосиску в своей руке.

— У вас тут обедают во сколько?

— В полдень, ваше сиятельство, — с готовностью отозвался кто-то из плащей.

— И у нас в полдень. Слушайте, это очень слабое совпадение. В полдень обедает примерно половина всех, кто вообще обедает. Если строить на этом выводы, можно объявить избранным весь мой этаж.

Человек с цепью медленно повернулся к остальным.

— Он оспаривает пророчество, — сказал он с удовлетворением. — Так и было предсказано. Избранный придет, не веря.

Тут Стас понял, что попал.

Он попробовал еще раз, уже во дворе, куда его увели переодевать. Кольчуга оказалась тяжелее, чем выглядела, и пахла чужим потом и маслом. Двое оружейников ползали вокруг него на коленях, подгоняя наплечники, и переговаривались о ремешках так деловито, что перебивать было почти неудобно.

— Послушайте, — сказал Стас. — Я из бухгалтерии. Это второй раз, когда я это говорю, и мне важно, чтобы кто-нибудь наконец записал.

— Записываю, — отозвался тонкий голос сбоку.

Голос принадлежал парню лет семнадцати, с торчащими ушами и тетрадью под мышкой. Тетрадь была толстая, в кожаной обложке, и парень держал ее как ребенка.

— Пыж, — представился он. — Ваш оруженосец. Мне велено вести летопись деяний. Скажите еще раз, я не успел. Бухгалтерия. Это что, орден?

— Это отдел.

Пыж старательно вывел в тетради: «Орден Отдел». Стас заглянул через плечо и решил не вмешиваться. Уточнять было уже страшно.

Третий раз он сказал это королю.

Тронный зал оказался огромным и холодным, с окнами под самым потолком, так что свет падал сверху ровными столбами и до пола почти не доходил. Король был молодой, года двадцать три, с внимательным лицом человека, который слушает быстрее, чем ему говорят. У окна сбоку стоял еще один: полный, спокойный, в дорогом сером, и разглядывал Стаса примерно с тем же выражением, с каким разглядывают колонну.

— Ваше величество, — сказал Стас, — я должен сказать прямо, потому что дальше будет дороже. Я не воин и не герой. Я веду учет. Складской и кассовый. Сюда я попал случайно, у вас есть шанс это исправить прямо сейчас, и я готов подтвердить свои слова любым способом. Дайте мне меч, и вы все увидите сами. Быстро увидите.

Король благосклонно кивнул.

— Редкая скромность, — сказал он двору. — Запомните этот день.

Человек в сером у окна отвернулся к свету, потеряв к Стасу всякий интерес.

Ему выдали меч, коня и свиту из четырех человек. Меч был длинный и неудобный, конь смотрел на нового хозяина оценивающе, а свита оказалась молчаливой и до отвращения исполнительной.

Обучение началось в тот же вечер и продлилось час. Наставник, ветеран трех войн, за этот час не сказал ни единого лишнего слова, а в конце подвел итог для летописи, глядя куда-то мимо Стаса:

— Держит меч как швабру. И примерно с тем же смертоносным эффектом.

Конь разобрался в седоке еще быстрее. На второй день похода он аккуратно, почти вежливо, свалил Стаса в придорожную канаву при полном параде, вместе с плащом, ножнами и остатками достоинства. Свита сделала вид, что смотрит вдаль. Пыж достал тетрадь.

— Не пиши, — сказал Стас из канавы.

— Велено все, — с сожалением ответил Пыж.

К третьему дню тетрадь распухла так, что ее пришлось везти отдельным вьюком.

Дверь придорожной корчмы на третий день высадили ногой.

Стас в этот момент сидел над миской чего-то бурого и думал о том, что в бизнес-центре сейчас пересменка у охраны. Дверь ударилась о стену, все обернулись, и в проеме встал человек. Настоящий. У него были шрамы на скулах, тяжелые плечи и меч, обмотанный тряпкой, и тряпка была бурой не от еды. Смотрел он на Стаса.

— Ты, — сказал он. — Ты занял мою комнату в пророчестве.

— Ясно, — сказал Стас. — Садитесь.

Человека звали Родар. Он сел, положил меч на стол между ними и рассказал коротко, как докладывают о потерях. Три года подготовки. Голодание под двумя лунами, бег в гору с камнем, зимняя вода. В час, когда солнце обедает, он тоже обедал, только в соседнем трактире, через площадь, и вошел на минуту позже.

— На одну минуту, — повторил он. — Я эту минуту потом всю жизнь буду считать.

Стас обрадовался ему так, как радуются профильному специалисту, который наконец берет трубку.

— Забирайте, — сказал он. — Все. Меч, коня, свиту, Пыжа. Я вам даже передачу дел оформлю по акту, у меня с собой бланки, я их из офиса прихватил, они у меня в сумке лежали.

Он вытащил из сумки стопку бумаги в мелкую клетку с графами. Родар посмотрел на нее так, будто ему предложили съесть подкову, и вдруг сдулся. Плечи ушли вниз, и стало видно, что ему не тридцать, как показалось в дверях, а самое большее двадцать пять.

— Не могу, — сказал он.

— Почему?

Родар долго молчал, потом позвал хозяина и заказал эля, и заговорил только после второй кружки, глядя в стол.

Три года его в деревне перестали считать чудаком. Три года на него приходили смотреть с соседних хуторов. Мать перестала прятать глаза у колодца. А теперь время пришло, и оказалось, что героем быть страшно до тошноты, а признаться в этом некому: односельчане не поймут, а больше у него никого нет.

— И еще одно, — сказал он совсем тихо. — В пророчестве сказано, чем это кончится. Избранный отдаст то, чем жил, ради того, что спасет.

— Это про смерть?

— У нас все так поняли.

Стас отставил миску.

— Кто вам это читал?

— Жрец. У нас списки ходят по деревням, переписанные.

— А сам свиток? Настоящий, тот, с которого списывали, кто-нибудь видел?

Родар пожал плечами.

— Он в столице. У архимага.

Стас медленно кивнул и придвинул к себе бланк. Это была первая цифра за три дня, которая ему не понравилась по-рабочему, а не по-человечески. У него на прежней работе было простое правило: если документ существует в одном экземпляре и хранится у того, кому он выгоден, документ надо смотреть первым.

— Пыж, — позвал он. — Ты у нас ведешь летопись. Обозные росписи тебе дают?

— Мне все дают, — гордо сказал Пыж. — Я оруженосец Избранного.

— Неси.

Три ночи Стас не спал. Не от волнения: просто квартал в бухгалтерии он тоже всегда сводил ночами, когда никто не дергает, и руки помнили этот режим лучше головы. Свеча, стопка, две стопки, третья для того, что не сходится.

На первую ночь он развернул походные списки. По ним из столицы вышли четыреста человек. Стас утром обошел лагерь и посчитал сам, по кострам и по котлам, дважды, с двух сторон. Получилось сто девяносто два.

На вторую ночь он взялся за оружие.

— Родар. Сколько у вас в деревне стоит меч?

— Хороший, кузнечный, три золотых. Плохой, ярмарочный, один.

— А тут стоит одиннадцать. За штуку. Четыреста двадцать штук.

— Может, они особенные, — сказал Родар без всякой надежды.

— Может. Пойдем смотреть клейма.

Они ходили по лагерю до рассвета, поднимали спящих, вытаскивали клинки из ножен и смотрели на пятку у рукояти. Пыж светил и записывал. Клейм оказалось два вида: кузня в Ольховом и кузня Речного конца. По ведомости Речной конец поставил сорок мечей. В лагере их было двести с лишним, и стоили такие в любой лавке по два золотых, потому что железо у них шло с примесью и на морозе крошилось.

На третью ночь Стас добрался до самого красивого.

В расходах была статья на магические припасы. Порошок лунного корня, девятьсот мер, куплено на нужды похода, подпись архимага.

— Пыж. У тебя обряды записаны?

— Все. С датами и с погодой.

— Считай.

Пыж считал долго, шевеля губами, и объявил: одиннадцать. Стас перевернул страницу ведомости и нашел то, что искал, в примечании мелким почерком: на один обряд идет три меры.

Тридцать три меры. Девятьсот куплено.

А дальше он открыл прошлогодний свод и положил рядом с нынешним, и вот тут у него по-настоящему похолодели пальцы. Была там статья, короткая и бессмысленная, которая называлась «непредвиденные нужды двора». В прошлом году по ней прошло тысяча двести золотых. В этом восемь тысяч четыреста. Ровно.

Стас посидел, глядя на эту цифру.

— Что? — спросил Родар.

— Она круглая, — сказал Стас. — Понимаешь? Настоящие деньги никогда не бывают круглыми. Живой расход всегда с хвостиком: подковы, соль, подводы, кому-то доплатили за срочность. Восемь тысяч четыреста ровно бывает только тогда, когда человек не тратил, а вписывал. И вписывал он сам, потому что пояснения нет ни одного, а подпись есть. Одна и та же на всех листах.

Родар наклонился и прочел имя. Потом посмотрел на Стаса.

— Так вот кто меня в дверях на минуту опередил, — сказал он медленно. — Не солнце.

— Не солнце, — согласился Стас. — Ему был нужен избранный, которого можно вести за руку. Чужак без родни, без деревни и без вопросов подходит идеально. А ты подходил плохо: у тебя за спиной триста человек, которые тебя знают с детства, и все они пришли бы в столицу, если бы ты вдруг пропал.

Обратно в столицу они выехали вдвоем, с Пыжом и его вьюком, и штурмовать башню никто не стал.

В зал совета Стас вошел с тремя листами. На первом были расхождения по людям, на втором по оружию, на третьем по припасам и по круглой статье. Внизу каждого листа стояла подпись Пыжа как свидетеля, с датой, и Стас настоял, чтобы даты были проставлены в тот же день, когда считали, а не задним числом.

Архимаг говорил долго. Сначала про клевету. Потом про то, что мирянам не дано понимать расход священных припасов. Потом про звезды.

Король дослушал до конца, что делало ему честь, и задал ровно один вопрос:

— Девятьсот мер. Одиннадцать обрядов. Где остальное?

Архимаг не ответил.

Его увели без единой вспышки, без грома и без дыма, двое обычных стражников, и в зале стояла такая тишина, что было слышно, как за окном во дворе кто-то ругает лошадь.

Свиток с пророчеством нашли в его покоях, в шкатулке, и вынесли на стол. Родар подошел и стал читать сам, водя пальцем по строке, а Стас смотрел ему в спину. Дочитав, Родар выпрямился, вышел во двор и минут десять стоял там один.

Про смерть в свитке не было ни слова. Была другая строка, и говорила она, что Избранный встретит того, кто разделит с ним ношу. Кто-то дописал лишнее позже, другими чернилами, чуть более черными, и заметить это можно было только на свету.

— Значит, вас двое, — сказал король, когда Родар вернулся. — Раз пришли вместе.

Родара он оставил при войске, и это было понятно всем. А потом посмотрел на Стаса.

— С вами сложнее. Воин из вас, по общему мнению, никакой.

— По моему тоже.

— Зато вы за три ночи нашли в моей казне то, чего мои люди не видели годами. У нас есть должность. Хранитель счета короны. В обиходе говорят казначей.

Стас подумал ровно секунду. Работа была почти та же, что дома, только премию тут обещали золотом, а не тринадцатой зарплатой.

— Согласен, — сказал он. — Один вопрос, ваше величество. Сколько золота лежит у вас в подвале?

Король открыл рот и вдруг остановился. Потом посмотрел на гофмейстера. Гофмейстер посмотрел в потолок.

— Много, — сказал король.

— Это не цифра, — сказал Стас.

Пыж записал в летопись дату, час и то, что казначей короны попросил ключи не утром, а сейчас же. Ключей ему в тот вечер так и не дали: сказали, что старший ключник по вечерам не открывает никому, потому что двадцать девять лет никому не открывал.