Расходная книга и полсотни золотых

Марта принесла ужин, когда стемнело.

Она поставила поднос, оглянулась на дверь и сказала, почти не разжимая губ:

— Передала.

— И что?

— Он побелел, — сказала Марта. — Ваше высочество, я вам говорю: побелел, как полотно, и уронил скребницу. И ничего не сказал. А потом, как я уходить стала, догнал меня у ворот и говорит: «Марта, скажи ей, что я под присягой не солгу, ежели спросят. Только меня никто не спросит».

Женя медленно поставила чашку.

— Он так и сказал? «Под присягой не солгу»?

— Так и сказал.

— Марта, — сказала Женя, — а теперь самое важное. Ты можешь при ком-нибудь громко удивиться, что старика Барда за пьянство сослали?

— Могу, — сказала ключница неожиданно бодро. — Я, ваше высочество, весь замок за день обхожу. Мне удивляться — самое привычное дело.

Он пришёл ночью.

Женя не спала — лежала одетая поверх покрывала и в двадцатый раз перебирала свой список, добавляя к каждому пункту то, что можно сделать из запертой комнаты, и каждый раз получая ноль.

Засов лязгнул около третьего часа. Стражники за дверью сказали что-то вполголоса. Потом вошёл Рогволд — без шлема, в одной поддоспешной куртке, с масляным фонарём в руке.

Он закрыл за собой дверь.

— Из личных средств, — сказал он.

Женя села.

— Что дословно?

— «Из шкатулки её светлости, на устроение судьбы девицы Хелены, дочери конюшего, пятьдесят золотых», — сказал Рогволд. — Записано двадцать третьего, через пять дней после смерти короля. Внизу приписка казначея: «выдано серебром по счёту, расписки не брано».

— Расписки не брано, — повторила Женя.

— Да.

— Капитан, вы за семь лет службы видели, чтобы казначей выдал пятьдесят золотых без расписки?

— Нет, — сказал Рогволд.

Он поставил фонарь на стол и сел — на этот раз не на край скамьи, а нормально, и Женя поняла, что за эти часы что-то в нём сдвинулось.

— Я ещё кое-что сделал, — сказал он.

— Что?

— Поднял книгу выездов, — сказал Рогволд. — Всякий выезд за ворота записывают: кто, когда, на чём. Хелена выехала двадцать четвёртого, на рассвете, в крытом возке, с двумя людьми регентши. Записано: «в Ольховое».

— И?

— И на заставе у Медвежьего брода возок в тот день не отмечался, — сказал он. — А в Ольховое иначе не проедешь, там одна дорога.

Женя медленно опустила ноги на пол.

— Значит, они поехали не в Ольховое.

— Значит, они поехали не в Ольховое.

— А куда?

— Не знаю, — сказал Рогволд. — Из ворот вторая дорога идёт на юг, к Грядам, и там на полпути монастырь Трёх Сестёр. Туда возят тех, кого не хотят выдавать замуж, а хотят убрать без крови.

Он замолчал.

Женя смотрела на него и видела, как человек, семь лет живший на присяге, впервые в жизни вслух складывает два и два и получает ответ, который ему не нравится.

— Капитан, — сказала она осторожно. — Что вы обо всём этом думаете?

— Я думаю, — сказал Рогволд, — что мне это не положено думать.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать вслух, ваше высочество, — сказал он и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не судья. Я не следователь. Я капитан стражи. Мне велено охранять вас до приговора и исполнить приговор. Если я начну решать, кто виноват, — завтра каждый стражник в этом замке начнёт решать сам, и через месяц тут будет резня. Присяга не потому, что я тупой. Присяга потому, что иначе нельзя.

— Хорошо, — сказала Женя.

Он моргнул. Он явно готовился к спору.

— Хорошо, — повторила она. — Вы правы. Тогда не решайте. Делайте по уставу.

— По уставу вас казнят послезавтра.

— По уставу, — сказала Женя, — приговор оглашает королевский суд, а исполняет стража. Скажите мне, капитан: приговор уже оглашён?

— Завтра в полдень.

— А кто входит в суд?

— Канцлер, двое из совета, старший судья и регентша.

— То есть регентша сама себя судит, — сказала Женя. — Ладно, это я и так знала. Другой вопрос. По уставу что делают, если до оглашения открывается новое обстоятельство?

Рогволд помолчал.

— Докладывают старшему судье, — сказал он неохотно. — Он может отложить оглашение на три дня для розыска.

— Может или обязан?

— Обязан, если обстоятельство представлено должностным лицом письменно и под своей рукой.

Женя встала.

— Вот, — сказала она. — Вот это, капитан, и есть всё, о чём я вас прошу. Не милосердие. Не спасение принцессы. Бумага. Вы должностное лицо, вы обнаружили при исполнении, что свидетельница по делу вывезена из замка не туда, куда записано в книге выездов. Это не мнение, это факт. Отчёт на полстраницы.

— И меня спросят, зачем я поднимал книгу выездов.

— Затем, что вы отвечаете за охрану обвиняемой и обязаны знать, кто выбыл из дворни в дни следствия, — сказала Женя. — Я вам это ещё утром сказала. Вы, между прочим, ровно так и поступили — просто пока не поняли, что поступили правильно.

Рогволд смотрел на неё.

— Кто вас этому научил? — вдруг спросил он.

— Чему?

— Так говорить. Год назад вы у меня спрашивали, правда ли, что у моего коня зубы считают по годам.

Женя открыла рот и закрыла.

Вот это она упустила. Она думала о суде, о ядах, о кувшинах — и совершенно не подумала о том, что человек, знавший Аделину с девяти лет, за один разговор увидит подмену.

— Капитан, — сказала она. — Когда человека собираются убить, он либо ломается, либо становится другим. Третьего не бывает. Я стала другой.

Он опустил глаза первым.

— Пишите отчёт, — сказал он и встал.

— Я?

— Вы, — сказал Рогволд. — Я семь лет пишу три строчки в неделю: «происшествий не случилось». Я не умею писать так, чтобы старший судья не бросил в корзину. Напишите вы. Я перепишу своей рукой и подпишу.

Женя села к столу так быстро, что чуть не опрокинула табурет.

Она писала минут сорок, дважды переделывая начало. Первое было слишком длинным, второе — слишком похожим на жалобу. Годы переписки с поставщиками научили её главному: чем сильнее твоё положение, тем короче письмо, а чем слабее — тем суше должно быть.

Получилось девять строк.

«Донесение капитана дворцовой стражи Рогволда старшему судье. При исполнении обязанностей по охране обвиняемой мною проверена книга выездов за истёкшую седмицу. Установлено: девица Хелена, состоявшая при особе её светлости регентши и находившаяся в буфетной вечером восемнадцатого числа, выбыла из замка двадцать четвёртого в крытом возке с записью „в Ольховое“. На заставе у Медвежьего брода означенный возок в тот день не отмечен, о чём имеется запись заставного десятника. Иной дороги в Ольховое нет. Означенная Хелена по делу не допрошена. Полагаю необходимым отложить оглашение приговора на срок розыска, дабы не подвергнуть суд упрёку в неполноте.»

Рогволд прочёл. Потом ещё раз.

— «Дабы не подвергнуть суд упрёку в неполноте», — повторил он.

— Это важнее всего остального, — сказала Женя. — Судье плевать на меня. Судье не плевать на то, чтобы через год его не назвали дураком.

Капитан свернул лист.

— И ещё одно, — сказала Женя. — Смотритель погребов Бард. Его на прошлой неделе перевели на конюшню за пьянство, хотя он тридцать лет не пьёт: у него нутро сожжено, ему нельзя. Он передал мне через ключницу, что под присягой не солжёт, если спросят. Это второе должностное лицо, убранное со своего места в дни следствия. Впишите отдельной строкой.

Рогволд развернул лист обратно.

— Откуда вы это берёте? — сказал он.

— Я разговариваю с людьми, — сказала Женя. — Капитан, скажу вещь, которая покажется вам глупой. В этом замке никто ни разу не спросил ключницу, что она думает. Её спрашивали, что она видела, и требовали крест поставить. А что она думает — не спрашивали. И зря: она думает, причём лучше половины совета.

Он дописал строчку сам, стоя, положив лист на подоконник, и почерк у него оказался крупный и разборчивый, как у человека, привыкшего, что его записи будут читать при плохом свете.

— Ваше высочество, — сказал он от двери. — Если это откажут, я больше ничего сделать не смогу.

— Знаю.

— И если это откажут, — сказал он, — послезавтра я всё равно...

— Знаю, капитан, — сказала Женя. — Идите.

Он ушёл.

Он ушёл, и остаток ночи Женя просидела на полу, привалившись спиной к сундуку.

Вот тут её и накрыло.

До этого держалась — потому что было чем заняться: считать, спрашивать, писать. А когда всё было отдано и оставалось только ждать, страх пришёл и сел рядом, спокойный и обстоятельный, как налоговая проверка.

Послезавтра в полдень.

Она попробовала представить это и не смогла — не в том смысле, что было слишком страшно, а в том, что воображение просто отказывалось, выдавало какие-то книжные картинки: помост, толпа, барабан. И от того, что оно выдавало книжное, становилось хуже всего: получалось, что умрёт не она, а персонаж, и никто, кроме неё самой, разницы не заметит.

А ещё она подумала о матери. О своей, настоящей, которая сейчас в другом мире не может дозвониться дочери третьи сутки и, наверное, уже обзвонила больницы.

Вот от этого она заплакала.

Плакала минут десять, зло, вытирая лицо рукавом, а потом встала, налила себе воды и сказала вслух, в пустой комнате:

— Ладно. Работаем дальше.

Ирма пришла утром.

Женя услышала её шаги — мягкие, неспешные — и успела сесть на кровать, сложив руки на коленях, потому что решила, что для этого разговора надо выглядеть сломленной.

Регентша вошла одна.

Она была красивая. Это Женя отметила первым, и это её разозлило: в книге Ирма описывалась как женщина с холодными глазами, а живьём глаза у неё оказались тёплые, серые, с мелкими лучиками морщинок, и весь её вид говорил о человеке, который вас искренне жалеет.

— Аделина, — сказала она мягко и села рядом на кровать. — Девочка моя.

Женя молчала.

— Я говорила с судьёй, — сказала Ирма. — Я просила о милости. Я умоляла заменить казнь монастырём. Мне отказали. Я хочу, чтобы ты знала: я сделала всё, что могла.

— Спасибо, — сказала Женя.

— Ты не веришь.

— Верю.

Ирма взяла её за руку. Ладонь у неё была сухая и тёплая.

— Я знаю, ты думаешь, что это я, — сказала она. — Все так думают, я вижу. Я не буду оправдываться, это унизительно для нас обеих. Скажу одно: твой отец умирал у меня на руках, и последнее, что он сказал, было твоё имя.

Женя посмотрела на неё.

И вдруг очень отчётливо поняла: женщина не лжёт. То есть лжёт, конечно, во всём остальном, но вот сейчас, про имя, — нет. И именно это делало её по-настоящему опасной, потому что человек, умеющий вставлять правду в нужное место, врёт вдесятеро убедительнее того, кто врёт сплошняком.

— Ты ведь не станешь просить меня остановить это? — сказала Ирма мягко. — Многие бы стали. Твоя мать, царство ей, в такую минуту вцепилась бы мне в платье.

— Не стану, — сказала Женя.

— Почему?

Женя подняла на неё глаза и увидела то, чего ждала: любопытство. Настоящее, живое, чуть жадное. Победившим всегда хочется, чтобы побеждённый признал поражение вслух, — без этого победа не считается полной.

— Потому что вы не можете, — сказала она тихо. — Суд решил. Вы одна из пяти. Что вы сделаете против четверых?

Ирма опустила ресницы и вздохнула — с облегчением, которое приняла за сочувствие.

— Умная девочка, — сказала она. — Всегда была умная.

— Госпожа, — сказала Женя. — У меня одна просьба.

— Проси.

— Пусть при мне будет Хелена.

Пальцы на её руке не дрогнули. Совсем. Ни на волос.

— Хелена? — сказала Ирма с лёгким удивлением. — Моя Хелена? Дитя, я выдала её замуж, она уже в Ольховом.

— Я знаю, — сказала Женя. — Просто она единственная, кто в детстве заплетал мне косы так, как я люблю. Мне бы хотелось идти туда с правильной косой. Это глупо, я понимаю.

Ирма помолчала ровно секунду.

— Это не глупо, — сказала она с чувством. — Это очень по-женски. Я пошлю за ней сегодня же. Она приедет к утру.

— Спасибо.

Регентша поцеловала её в лоб и вышла.

Женя посидела неподвижно, потом встала, подошла к двери и постучала.

— Капитана, — сказала она. — Срочно.

Рогволд явился через четверть часа, и по его лицу она поняла всё раньше, чем он открыл рот.

— Судья отказал, — сказал он. — Сказал, что заставная запись могла быть не сделана по нерадению десятника и что откладывать оглашение из-за нерадения десятника суд не станет.

— Ясно, — сказала Женя. — Теперь слушайте меня очень внимательно. Ирма только что была здесь. Я попросила прислать ко мне Хелену — сказала, что хочу, чтобы она заплела мне косу перед казнью. Ирма ответила, что пошлёт за ней сегодня же и что та приедет к утру.

Рогволд нахмурился.

— Она не приедет.

— Конечно, не приедет, — сказала Женя. — Из монастыря Трёх Сестёр за ночь не приедешь, а из Ольхового — приедешь, там полдня пути. Но дело не в этом.

— А в чём?

— В том, что она согласилась не думая, — сказала Женя. — Ни секунды не помедлила. Значит, у неё уже есть ответ на завтра, и ответ такой, который снимает вопрос навсегда. Капитан, если завтра к утру Хелена не приедет, вам скажут, что она умерла в дороге. Или что возок опрокинулся. Или что она захворала родильной горячкой, чего-нибудь такое.

Рогволд стоял очень тихо.

— Вы понимаете, что это значит? — сказала Женя.

— Что её сегодня убьют, — сказал он.

— Из-за меня, — сказала Женя. — Потому что я о ней спросила. Я думала, что расставляю ловушку, а я подписала девчонке приговор, и это, капитан, моя вина, и я с ней потом разберусь, если будет потом.

Она подошла к нему вплотную.

— До монастыря Трёх Сестёр сколько?

— Верхом — семь часов, — сказал Рогволд. — Если менять коня в Грядах — пять.

— Гонец от Ирмы выехал самое раннее четверть часа назад, — сказала Женя. — И он поедет не спеша, потому что у него в бумаге не написано «спешить», в таких бумагах никогда не пишут «спешить».

Рогволд молчал.

— Я вас не прошу меня спасать, — сказала Женя. — Мне уже, честно говоря, всё равно. Я вас прошу спасти живую девчонку, которая сидела на кухне и ревела и которую увезли за то, что она стояла в буфетной рядом не с тем человеком.

— Если я уеду, — медленно сказал Рогволд, — я самовольно оставлю пост. Это виселица.

— Да.

— И вас поведёт другой.

— Да, — сказала Женя. — И знаете что? Это, может быть, самое лучшее во всём этом деле.

Он поднял голову.

— Вы семь лет служите присяге, — сказала она. — Я не хочу, чтобы вы её нарушали ради меня. Я хочу, чтобы вы её нарушили ради свидетеля, которого убивают, чтобы он не дошёл до суда. Это разные вещи, капитан. Первое — измена. Второе — единственная причина, по которой вообще нужна стража.

Рогволд стоял у двери с фонарём в руке.

Потом он сказал — очень тихо, и Женя впервые услышала в его голосе не устав:

— Вам было девять. Вы выплюнули вино прямо на скатерть, и король засмеялся первым, а потом уже все. Я не кашлял. Я отвернулся, чтобы вы не увидели, что я смеюсь, — вы были ужасно гордая и не простили бы.

Он надел шлем.

— Я вернусь через сутки, — сказал он. — Живите до моего возвращения, ваше высочество. Это приказ по страже.