Кто разливал вино

Первые часы ушли на то, чтобы перестать трогать собственное лицо.

Женя ловила себя на этом постоянно: пальцы сами лезли к скулам, ко лбу, к чужой тяжёлой косе, будто проверяли — точно ли всё это на месте. Нянька, та самая, что отирала ей лицо тряпицей, ходила следом и причитала, и от её причитаний было хуже всего, потому что причитала она про смерть, а Женя пыталась сообразить, чем в этом мире моют голову.

— Как тебя зовут? — спросила она под вечер.

Нянька остановилась и заплакала.

— Юта я, — сказала она. — Госпожа, вы меня не признаёте? Я вас с семи лет...

— Признаю, — быстро сказала Женя. — Я головой ударилась. Юта, принеси мне поесть и перестань плакать, я от плача плохо соображаю.

Юта принесла хлеб, холодную птицу и разведённое вино, и Женя, к собственному изумлению, съела всё. Она думала, что не сможет. Оказалось, тело чужое, а голод свой, и это было первое трезвое наблюдение за день: организм не собирается умирать заранее только потому, что ему это назначено.

Ночью она не спала.

Она лежала и вспоминала книгу — по главам, по эпизодам, вытаскивая из памяти всё, что могла. Читала она её полтора года назад, за три ночи, залпом, и запомнила в основном то, что бесило.

Бесило многое.

Бесило, что Аделина за сорок три главы ни разу никого ни о чём не спросила прямо. Бесило, что все свидетели вокруг неё были либо куплены, либо мертвы, а она узнавала об этом от других персонажей. Бесило, что регентша Ирма, отравившая короля, ни разу не была уличена — просто автор в конце сообщил читателю, что это она, и всё.

И бесил Рогволд.

Рогволд бесил больше всех. Про него было ровно два абзаца, из которых становилось ясно, что он любил её лет с четырнадцати, молча, безнадёжно и в полном соответствии с уставом, — и что он же надел на неё кандалы и повёл на плаху, потому что присяга.

Женя тогда сказала вслух, в подушку: «Да что ж вы все такие удобные».

К утру она встала и умылась ледяной водой.

Первым делом надо было понять, где вообще она находится в сюжете. Не «умру ли я» — это в книге было решено, — а какие фигуры ещё на доске. В магазине, когда падали продажи, она делала то же самое: не паниковала, а садилась и выписывала, что у неё есть.

Оказалось, что есть немного, но есть.

Три дня. Своя комната, а не подземелье. Слуги, которые всё ещё называют её высочеством. И полное, абсолютное отсутствие у противника необходимости торопиться — а значит, и внимания.

Ирма победила. Победившие расслабляются. Это Женя знала точно.

К вечеру первого дня Женя знала о винном погребе больше, чем о собственной прежней квартире.

Началось с того, что она потребовала ключницу. Не позвала — потребовала, тем самым голосом, каким восемь лет разговаривала с оптовиками, задерживающими отгрузку: спокойно, без нажима и с ясным пониманием, что отказать ей нельзя, потому что отказ придётся объяснять.

Ключница пришла через полчаса. Это была толстая старуха с одышкой, в чёрном платье, с гроздью ключей на поясе, и звали её Марта. Она встала у двери, поклонилась и осталась стоять.

— Сядь, — сказала Женя.

— Не положено, ваше высочество.

— Марта, — сказала Женя, — меня через два дня казнят. Ко мне уже ничего не положено. Сядь, у тебя ноги.

Старуха посмотрела на неё с испугом — и села на краешек скамьи.

Комната, в которой держали принцессу, не была тюрьмой. Это была её собственная спальня в северном крыле, только с двумя стражниками у двери и заколоченным окном. Мебель осталась своя: кровать под балдахином, сундук, зеркало, столик с гребнями. Кто-то предусмотрительно унёс ножницы и нож для фруктов, и это было единственное, что напоминало о будущем эшафоте.

Ирма, надо отдать ей должное, всё делала красиво.

— Расскажи мне про тот вечер, — сказала Женя. — С самого начала. Как готовили ужин, кто носил, кто разливал.

— Ваше высочество, меня уже спрашивали.

— Кто?

— Дознаватель.

— И что ты ему сказала?

Марта опустила глаза.

— Что не знаю ничего.

— А знаешь?

Старуха молчала.

Женя встала и прошлась по комнате. Тело было чужое — лёгкое, тонкое, с непривычно длинными ногами, и она всё время чуть переставляла шаг, будто шла в незнакомой обуви. Первые сутки она то и дело ловила себя на движениях, которых её собственное тело не знало: рука сама тянулась поправить косу, спина сама держалась прямо.

— Марта, — сказала она, остановившись. — Смотри, как я рассуждаю. Меня обвиняют в том, что я отравила отца. Значит, кто-то должен был подтвердить, что я имела доступ к вину. Кто это подтвердил?

— Я, — сказала Марта.

Женя обернулась.

Старуха сидела, глядя в пол, и по её толстому лицу текли слёзы — некрасиво, обильно, как у ребёнка.

— Меня заставили, — сказала она. — Меня позвали в малую залу, и там были господин канцлер и госпожа регентша, и мне сказали: Марта, ты помнишь, что принцесса спускалась в погреб в среду. А я говорю: не помню, госпожа, потому что не спускалась она. А госпожа регентша говорит: у тебя ведь дочка в прачечной служит, беременная? И всё. Больше ничего не сказала. Про дочку только.

Женя очень медленно села напротив.

— И ты подписала.

— Я крест поставила, — прошептала Марта. — Я грамоте не умею. Мне читали, а я не разобрала половины, там длинно было.

— Марта, посмотри на меня.

Старуха подняла мокрое лицо.

— Я на тебя не сержусь, — сказала Женя. — Слышишь? Ни капли. На твоём месте я бы сделала то же самое, и любая мать сделала бы. Мы это потом разберём. А сейчас мне нужно другое: расскажи, как на самом деле всё было в тот вечер. Не для суда. Для меня.

И Марта рассказала.

Вино к королевскому столу брали из третьего подвала — не из общего, а из отдельного, куда вёл свой ход и куда было два ключа: один у самой Марты, второй у смотрителя погребов, старика Барда. Бутыли поднимали в буфетную, там их откупоривали, переливали в кувшины — в серебряные, потому что король не любил стекла, — и уже кувшины несли в залу.

Разливал по кубкам всегда один и тот же человек: королевский кравчий Ойген.

— А в тот вечер? — спросила Женя.

— И в тот вечер Ойген.

— Он жив?

— Помер, — сказала Марта. — На третий день. Сказали — сердце.

Женя закрыла глаза.

— Прекрасно, — сказала она. — Дальше.

— А чего дальше. Кувшины в буфетной стояли, я сама видела, как их наливали. Их четыре было: два к господскому столу, один королю особый, красный, он красное любил, и один для гостей, кто попроще.

— Королю отдельный кувшин?

— Всегда отдельный, — сказала Марта. — Он вино пил своё, из южных, кисленькое. Его больше никто и не пил, оно на любителя.

Женя открыла глаза.

Вот оно.

Не «в вино подсыпали яд». В отдельный кувшин, стоявший отдельно в буфетной, куда мог войти любой из десятка человек, — и в тот единственный кувшин, из которого пил только один человек на весь замок.

Значит, тот, кто травил, знал про кисленькое южное. Знал привычку короля.

Значит, это не гость, не заезжий, не наёмник. Это кто-то из дома.

— Марта, — сказала Женя. — Кто в тот вечер заходил в буфетную?

Старуха начала перечислять, загибая толстые пальцы: два поварёнка, ключник, кравчий Ойген, стольник, две девушки с блюдами, сама Марта, дежурный стражник у двери...

— И госпожа Ирма ещё заглядывала, — сказала она под конец. — Но она к кувшинам не подходила, она у порога стояла, спросила, скоро ли подавать, потому как король уж гневаться начал.

— Она была одна?

— С Хеленой.

— Кто такая Хелена?

— Камеристка ейная, — сказала Марта и вдруг замялась. — Только её нету теперь.

Женя выпрямилась.

— Куда делась?

— Замуж выдали, — сказала Марта, и по тому, как она это произнесла, было слышно, что она сама себе не верит. — В неделю собрали и увезли. Не то в Ольховое, не то в Гряды, у госпожи регентши там поместья. Мы ещё дивились: она ж не хотела, она у нас на кухне сидела и ревела в ночь перед отъездом, а госпожа регентша ей приданого дала полсотни золотых. Это ж, ваше высочество, за что горничной полсотни золотых?

— За молчание, — сказала Женя. — Марта, ты золото.

— Чего?

— Ничего. Погоди, не уходи. Ещё одно. Смотритель погребов, Бард, — он жив?

— Жив, — сказала Марта. — Только он теперь не при погребах. Его на конюшню перевели, за пьянство.

— За пьянство? Погребного смотрителя?

Марта хмыкнула.

— Он тридцать лет при бочках, ваше высочество, и тридцать лет трезвый как стёклышко, потому как ему пить нельзя, у него нутро сожжено. А тут вдруг за пьянство.

— Когда перевели?

— На той седмице.

Женя закрыла глаза и мысленно поставила напротив имени Барда галочку.

Картина складывалась ровная и очень нехорошая. Кравчий умер. Смотрителя сослали на конюшню. Камеристку выдали замуж. Ключницу заставили дать показания. Четыре человека, которые были в буфетной, — и все четверо за неделю оказались либо мёртвыми, либо купленными, либо убранными.

Так не бывает от испуга. Так бывает от плана.

— Марта, — сказала она. — Ты можешь передать Барду одно слово?

— Ой, ваше высочество...

— Одно слово, — сказала Женя. — Не записку, ничего писать не надо. Просто скажи ему при случае, вслух, при других: принцесса, мол, спрашивала, помнит ли он, из какого кувшина король пил в тот вечер.

— Так его ж за такое...

— За такое ничего не будет, — сказала Женя. — Ты передашь громко, при людях, как сплетню. Сплетничать не запрещено. А вот если он на это ответит — вот тогда мы с тобой что-то узнаем.

Старуха посмотрела на неё долгим взглядом.

— Вы прежде такой не были, — сказала она.

— Не была, — согласилась Женя. — Иди.

Старуха тяжело встала, поклонилась и пошла к двери. У самого порога обернулась.

— Ваше высочество.

— Что?

— Вы бы прошение писали, — сказала она жалобно. — Брату вашему. Времени-то нету.

— Марта, — сказала Женя, — до моего брата письмо идёт девять дней. Меня казнят через два. Прошение — это то, что подсовывают человеку, чтобы он два дня был занят и не мешал.

Она сказала это и сама удивилась тому, как ровно оно прозвучало.

В романе Аделина писала прошение все три дня. Писала, переписывала, плакала над бумагой, и автор посвятил этому целую главу, где очень красиво описывалось, как чернила расплываются от слёз.

Женя, продавшая за восемь лет столько всего, что научилась узнавать пустую отговорку по одному повороту головы, смотрела на это иначе. Прошение — это была вилка. Классическая вилка: занять клиента процессом, чтобы он не заметил, что решение уже принято.

Она вспомнила, как в первый год работы у неё был поставщик, который присылал вместо оплаченной эквадорской розы кенийскую и на все претензии отвечал длинными вежливыми письмами, где предлагал заполнить рекламационную форму. Форма была на трёх листах и требовала фотографий, актов, подписей склада. Женя честно заполняла её четыре раза, и только на пятый до неё дошло, что форма существует не для того, чтобы возместить убыток, а для того, чтобы клиент был занят.

С тех пор она поняла простую вещь: если тебе дают процедуру вместо ответа — значит, ответ уже есть и он не в твою пользу.

Она подошла к столу, взяла лист, макнула перо и написала.

Не прошение.

Список.

«1. Кувшин королю — отдельный. Знали привычку — свои.
2. Кравчий Ойген — мёртв на третий день.
3. Ключница Марта — оговорила под угрозой дочери.
4. Хелена, камеристка Ирмы, — вывезена, полсотни золотых, плакала.
5. Ирма заходила в буфетную. С Хеленой.»

Она посмотрела на список.

Пять пунктов. Из них четыре — про людей, до которых ей не добраться из запертой комнаты, и один — про мёртвого.

Нужен был человек с ногами, лошадью и правом входить куда угодно.

Женя очень хорошо знала, кто это.

Она подошла к двери и постучала в неё изнутри.

— Позовите капитана Рогволда, — сказала она в щель. — Скажите, что принцесса Аделина желает говорить с начальником стражи о деле, касающемся охраны её высочества.

Формулировку она обдумывала полчаса. «Желаю видеть» — откажет. «Прошу прийти» — не придёт. А вот «о деле, касающемся охраны», — это уже его прямая служебная обязанность, и, если он не придёт, ему потом это припомнят.

Он пришёл через час.

Женя услышала шаги раньше, чем дверь открылась, и успела встать и отойти к окну — не потому, что боялась, а потому, что видела в переговорах: тот, кто сидит, когда входят, отдаёт инициативу.

Рогволд вошёл, снял шлем и остановился в двух шагах от порога.

Он оказался не таким, как она себе представляла по книге. В книге он был описан скупо: «высок, светловолос, немногословен». Живьём это был человек лет тридцати, с обветренным лицом и белым шрамом через бровь, и вид у него был не мрачный, а страшно уставший — как у людей, которые последнюю неделю спали по три часа.

— Ваше высочество звали.

— Звала, — сказала Женя. — Капитан, у меня к вам вопрос, и я прошу ответить честно, потому что врать мне сейчас невыгодно никому. Вы будете меня казнить?

Он не дрогнул.

— Приговор оглашают завтра.

— Я спросила не про приговор. Я спросила, поведёте ли меня вы.

— Да, — сказал Рогволд. — По уставу — начальник дворцовой стражи.

— Спасибо, — сказала Женя. — Тогда садитесь.

— Я постою.

— Капитан, — сказала она, — сядьте, пожалуйста. Мне нужно, чтобы вы двадцать минут думали, а не стояли навытяжку. Стоя люди не думают, стоя они выполняют.

Что-то мелькнуло у него в лице. Он сел — на самый край скамьи, спину прямо, руки на коленях.

Женя положила перед ним свой лист.

— Прочтите.

Он прочёл. Дважды — она видела, как он вернулся глазами к началу.

— Откуда это? — спросил он.

— Первое я вывела сама, второе знает весь замок, третье мне сегодня сказала ключница, четвёртое и пятое — тоже она. Капитан, у меня к вам одна просьба. Не о помиловании, не о побеге, не о жалости. Просьба служебная.

— Говорите.

— Спросите у казначея, из какой статьи выданы пятьдесят золотых на приданое горничной, — сказала Женя. — Это всё. Одна запись в расходной книге. Вы имеете на это право как начальник стражи, ведущий охрану обвиняемой, — вам положено знать, кто из дворни выбыл в дни следствия и почему.

Рогволд молчал долго.

— Зачем? — сказал он наконец.

— Затем, что если деньги выданы из королевской казны, — это одно, и тогда я, скорее всего, ошибаюсь, — сказала Женя. — А если из личных средств госпожи регентши и записаны как «на богоугодное дело», то это другое, и тогда, капитан, вы через два дня отрубите голову невиновной, а через месяц узнаете об этом от кабацкого пьяницы и будете жить с этим до конца.

Он встал.

— Ваше высочество, — сказал он ровно, — я знаю, что вы делаете.

— И что же я делаю?

— Тянете время, — сказал Рогволд. — Это обычное дело. Осуждённые всегда находят, что проверить, куда послать, кого расспросить. Я семь лет служу, я видел два десятка таких. Все были невиновны, все просили одного дня, и все умерли в срок.

Он направился к двери.

— Капитан.

Он остановился, не обернувшись.

— Отец пил кисленькое южное, — сказала Женя ему в спину. — Я его терпеть не могла, я один раз глотнула и выплюнула при всём столе, мне было девять, и вы там были, вы стояли у второй колонны, и вы засмеялись, а потом сделали вид, что кашляете.

Она понятия не имела, было такое или нет. Она взяла это из книги — там в единственном месте, где рассказывалось про его тайную любовь, упоминалось, что он помнил её девятилетней у стола.

Рогволд стоял очень прямо.

— Если я травила отца, — сказала Женя, — то я травила его вином, которого никогда не пила и вкуса которого не знаю. И мне надо было точно угадать, в какой из четырёх кувшинов сыпать, потому что если бы я ошиблась, то за одним столом легло бы полдвора, включая меня.

Она перевела дыхание.

— Одна запись в расходной книге, капитан. Пять минут вашего времени.

Рогволд не обернулся и не ответил.

Он вышел, и дверь за ним закрылась, и лязгнул засов.

Женя постояла, потом села на кровать и обнаружила, что руки у неё трясутся — не от страха даже, а от того, как в них колотилась кровь.

— Ну давай же, — сказала она вслух, неизвестно кому. — Ну ты же не дурак.