Глава 2. Журнал въезда

Спать я, разумеется, не поехал.

В пять двадцать утра машина с телом ушла в морг, патрульные начали сматывать ленту, которую дождь уже наполовину сорвал с мокрых свай, а я стоял на краю пирса и считал в уме не улики, а часы. Приказ обещали к обеду. Значит, в моем распоряжении оставалось шесть, от силы семь часов законной жизни внутри этого дела. Тратить их на сон было бы примерно тем же самым, что вылить последний глоток воды в пустыне на мытье рук.

— Товарищ капитан, вы домой? — спросил Северцев, топчась рядом и стуча зубами так, что это было слышно сквозь шум дождя.

— В сторожку, — сказал я. — И вы со мной, лейтенант. Только уберите с лица выражение человека, идущего к зубному. Тот, кто нашел труп, и без ваших переживаний не в лучшем состоянии.

Сторожка стояла у въездных ворот терминала: приземистая бетонная будка с окном в четыре стекла, из которых два были заклеены скотчем крест-накрест еще, наверное, при прошлом директоре порта. Внутри пахло так, как пахнет во всех сторожках этой страны, мокрым ватником, растворимым кофе и электрическим теплом от спирали обогревателя, который в Северске включают в сентябре и выключают в июне.

Сторож сидел на табурете спиной к двери и держал кружку обеими руками, но не пил. Лет ему было под семьдесят, седая щетина в три дня, вязаная жилетка под форменной курткой охраны, и руки у него дрожали так, что чай выплескивался на колени, а он этого не замечал.

— Бутко Семен Игнатьевич, — сказал он, увидев мое удостоверение, и попытался подняться.

— Сидите, Семен Игнатьевич. Капитан Гроза, уголовный розыск. Мне нужно, чтобы вы рассказали все с самого начала, подробно и не спеша.

— Я уже рассказывал вон тому, молодому.

— Расскажете еще раз. Работа такая.

Он поставил кружку на подоконник, вытер ладони о колени и заговорил. За двадцать два года я выучил простое правило: человека в первые часы после такой находки нельзя ни перебивать, ни подгонять. Он рассказывает не по порядку, а кусками, и самый важный кусок выпадает у него обычно из середины, уже после того, как он решил, что все сказал.

— Я по графику хожу, — говорил Бутко, глядя мимо меня в мокрое окно. — В одиннадцать вечера, в час, в три сорок и в шесть. Тридцать лет так хожу, при трех начальниках. Иду вдоль шестого, фонарь у меня слабый, батарейки просил новые, не дают. И туфля. Женская туфля посреди причала лежит, каблук такой, невысокий. Я подумал: пьяная какая-нибудь с сухогруза загуляла, потеряла. А потом посветил дальше.

— Я, товарищ капитан, покойников видел. У меня жена дома умерла, я ее сам обмывал. Но чтобы вот так лицо. Кто же с человеком так делает?

— Тот, кто не хотел, чтобы мы узнали, кто она, — сказал я и тут же пожалел о сказанном, потому что старик побледнел еще сильнее.

— Семен Игнатьевич, машины ночью на территорию заходили?

— Заходили, а как же. У нас ночью самая работа, контейнеры возят. До полуночи фуры шли, три штуки, я все записал. Потом тихо было. А в полтретьего примерно легковая прошла.

— Через ваши ворота?

— Через шлагбаум. Только я его не поднимал.

Я сел напротив старика так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Как это, не поднимали?

— А у диспетчерской свой пульт, — сказал Бутко с той обидой, которая копится у маленького человека годами и вылезает наружу в самый неподходящий момент. — Мне сколько раз говорили: не твое дело, Игнатьич, служебный транспорт мы сами пропускаем. Мигает лампочка, шлагбаум идет вверх, я только в журнал пишу, что видел. Вот и весь мой пост.

Журнал лежал тут же, на подоконнике: толстая амбарная книга в клеенчатой обложке, разбухшая от сырости так, что страницы приходилось разлеплять пальцами. Записи велись шариковой ручкой, крупным старательным почерком человека, который пишет медленно и потому пишет только правду.

Последняя ночная строка стояла напротив времени два часа сорок одна минута. Легковая, темная, номер записан частично, четыре знака вместо шести, в графе примечаний одно слово: «служебн».

— Номер почему не полностью?

— Так дождь же. И грязью залеплено. Я честно записал, сколько разглядел.

— А назад она когда прошла?

— В три ноль пять. Я потому и запомнил, что быстро. К нам если по делу едут, это на час минимум: накладные, погрузчик, то се. А тут двадцать четыре минуты.

Двадцать четыре минуты. Ровно столько нужно, чтобы приехать, сделать то, что сделали с этой женщиной, и уехать, не оставив дождю ни одного лишнего шанса.

Я достал телефон и сфотографировал страницу целиком, потом отдельно последние четыре строки, потом обложку с инвентарным номером и разворот с подписью начальника смены. Бумага в нашем городе теряется примерно с той же скоростью, с какой дождь смывает следы, и за двадцать два года я усвоил одну невеселую вещь: снимок в телефоне не является доказательством в суде, но иногда он единственное, что напоминает тебе самому, что доказательство когда-то существовало.

— Семен Игнатьевич, а женщину эту вы раньше видели?

Старик молчал секунд пять. Вот он, тот самый кусок из середины.

— Видел, — сказал он наконец. — В среду. Днем, часа в два. Пришла пешком, представляете, пешком от остановки, в туфельках этих, по нашей грязи. С папкой. Спросила, где контора. Я показал.

— Что за папка?

— Обыкновенная, пластиковая, синяя. Толстая, на резинках. Она ее к груди прижимала, как ребенка.

— И долго она пробыла в конторе?

— Часа полтора. Выходила уже без папки. И лицо у нее было такое, знаете, как у человека, которому только что назвали диагноз.

— С кем она разговаривала, не знаете?

— С Гурьевым, наверно. Он у нас начальник терминала. Больше днем в конторе никого и нет.

Гурьева я знал: он трижды проходил свидетелем по портовым делам и трижды ничего не помнил.

— Вам сегодня кто-нибудь звонил, Семен Игнатьевич? После того, как вы вызвали дежурную часть?

Старик посмотрел на меня, и в его выцветших глазах я прочел то, что читал за годы службы у сотни свидетелей: у продавщиц, у вахтеров, у водителей автобусов. Страх маленького человека, которому есть что терять, хотя со стороны кажется, что терять ему совершенно нечего.

— Звонил, — сказал он тихо. — Начальник смены. В четыре двадцать. Сказал: Игнатьич, ты много не говори, тебе через год на пенсию, тебе оно надо.

— А вы?

— А я сказал: я, Валера, тридцать лет тут хожу, и если человека убили у меня на участке, то я не бревно.

Я смотрел на этого старика в вязаной жилетке, с трясущимися руками, и думал о том, что за двадцать два года так и не привык к простой арифметике нашей работы: честность почему-то гораздо чаще встречается в сторожках, чем в кабинетах, и стоит она в сторожках гораздо дороже.

На улице начинало сереть, хотя рассветом это назвать было нельзя. Небо просто сменило цвет с черного на цвет мокрого асфальта.

— Северцев, задача, — сказал я, застегивая плащ. — Первое: сводка по без вести пропавшим за трое суток, город и область. Второе: обзвон гостиниц, всех, включая ведомственные общежития. Женщина, тридцать пять сорок, приезжая, одна, деловой костюм. Третье, и это главное: нигде не пишите, что задание от меня.

— Почему? — спросил он, и в этом «почему» уместилась вся его трехлетняя выслуга.

— Потому что к обеду дело уйдет в область, и все, кто в нем засветился, получат отдельный разговор с начальством. Вам этот разговор ни к чему.

— А вам?

— А мне уже все равно, лейтенант. Разница между нами в том, что мне пятьдесят и терять почти нечего, а вам двадцать шесть.

— Я пойду обзванивать, товарищ капитан. И не напишу, что от вас. Но вы за меня тоже не решайте, ладно?

Я посмотрел на него внимательнее, чем смотрел все предыдущие три года, и впервые подумал, что, возможно, ошибался, считая его просто мальчиком в погонах, которого через пару лет сомнет наша служба.

Люба Загорская курила под навесом весовой, пряча сигарету в кулак, хотя навес почти не спасал: вода шла косо, с моря, и мочила все, до чего дотягивалась.

— Я разделила, — сказала она без предисловий, едва я подошел. — Волокна из-под ногтей. Их там прилично, хватило на два пакета.

— Люба.

— Не надо, Виктор Николаевич. Не надо этого вашего голоса. Один пакет пойдет по описи, с номером, печатью и всем, что положено, и я даже примерно знаю, что с ним будет к четвергу. А второй уже лежит там, где ему полежать пару недель не повредит.

— Где?

— Не скажу. Вам не надо знать, чтобы потом честными глазами смотреть, когда спросят.

Она затянулась, глядя на серую воду, а я подумал, что моя работа состоит не только из трупов и протоколов, но и вот из таких минут, когда стоишь и молча принимаешь чужой риск, потому что своего не хватает.

— У меня Настька на платном, вы знаете, — сказала Люба. — Так что если что, я скажу, что вы меня заставили. Приказали. Вы капитан, вам положено приказывать.

— Скажете, — согласился я.

— Нет, не скажу, — она бросила окурок в лужу, и он зашипел. — Но вы имейте в виду, что могла бы.

— Имею в виду пятнадцать лет.

— Вот и хорошо. А теперь слушайте, что важнее пакетов. Лицо ей разбили после.

Я не сразу понял, а когда понял, во рту стало сухо, несмотря на весь этот дождь вокруг.

— После смерти?

— Минут через двадцать, может, тридцать. Крови вытекло мало, характер повреждений не тот. Ее сначала убили, а потом отдельно, спокойно, не торопясь, стерли ей лицо. Это два разных действия, Виктор Николаевич. И второе делал человек, который никуда не спешил и точно знал, зачем это делает.

— Двадцать четыре минуты, — сказал я. — Столько машина была на территории.

— Значит, убили ее не здесь, — кивнула Люба. — Сюда привезли уже готовую. Приехали, выгрузили, поработали и уехали. И еще одно, последнее. На безымянном пальце правой руки полоска светлее кожи. Кольцо носила, кольца нет. При этом серьги на месте, золото, не из дешевых. Грабитель забрал бы серьги.

— А этот забрал кольцо.

— Обручальное с гравировкой, могу поспорить на что угодно. А гравировка это, как правило, имя.

К ларьку на углу Портовой и Судостроительной мы подъехали в семь десять. Ашот уже опустил половину ставни, готовясь к пересменке, но, увидев мою машину, поднял ее обратно, поставил на прилавок два пластиковых стакана и налил кофе из своего личного термоса, а не из аппарата, что в его системе координат означало высшую степень уважения.

— Виктор Николаевич, я знаю, зачем ты, — сказал он раньше, чем я успел открыть рот. — Про женщину, да? В порту. Мне уже три человека рассказали.

— Ты ее видел?

— Видел. Я потому и не сплю с четырех.

— В два часа примерно она пришла. Пешком, с той стороны. Мокрая вся, без зонта. Купила зажигалку и воду. Стояла вот тут, под козырьком. И спросила, можно ли от меня вызвать такси.

— У нее не было телефона?

— Был. Разряженный. Она его мне показала, вот, говорит, сел. Я ей свой дал. Она отошла на два шага и позвонила.

— Ашот. Твой телефон при тебе?

Он молча полез под прилавок и достал видавшую виды трубку в резиновом чехле, потыкал в кнопки заскорузлым пальцем и повернул экран ко мне. Исходящий вызов, два часа четырнадцать минут, продолжительность одна минута шесть секунд. Номер городской, северский, начинался на две цифры, которые я знал наизусть, потому что с этих двух цифр начинались все номера в здании городской администрации.

Я переписал номер в блокнот и сфотографировал экран, потому что двадцать два года службы научили меня недоверию к любому единственному носителю информации, включая собственную память.

— Она с кем-то говорила? — спросил я.

— Говорила. Недолго. И знаешь, что я тебе скажу, Виктор Николаевич. Она не такси вызывала. Она сказала в трубку: «я здесь, я никуда не уйду».

— Точно так сказала?

— Слово в слово. Я потому и запомнил, что странно. Женщина, ночь, дождь, порт, и она говорит: я никуда не уйду.

— За ней приехали?

— Минут через десять. Машина темная, большая. Она сама села, я видел. Никто ее не тянул, не толкал. Открылась дверь, она наклонилась, что-то сказала и села.

— А до нее в эту ночь кто-нибудь заходил?

Ашот помолчал, глядя на свои руки.

— Заходил. Позже, часа в три с небольшим. Мужчина в пальто. Темное такое пальто, хорошее, я в тканях понимаю, у меня отец портной был. Купил сигареты и попросил салфетки.

— Салфетки?

— Да. И вот тут у него было расцарапано, — Ашот провел пальцем по собственной щеке от скулы вниз. — Свежее совсем. Он прикладывал салфетку и смотрел на нее, кровь идет или нет.

— Лицо запомнил?

— Плохо. Капюшон он не снимал, свет у меня один, вон, лампочка. Но роста высокого, седой висок, лет пятьдесят или больше. И, Виктор Николаевич, он был спокойный. Понимаешь? Совсем спокойный. Как будто из театра шел.

Я поднял голову и посмотрел туда, где над ставней ларька, под самым козырьком, торчала маленькая камера в мокром полиэтиленовом пакете.

— Пишет?

Ашот проследил мой взгляд, и лицо у него сделалось несчастным.

— Пишет. На карточку. Четверо суток держит, потом само стирает. — Он помолчал. — Виктор Николаевич, у меня двое детей и патент. Ты приходи в девять, когда сменщик придет. Я сниму карточку и отдам тебе в руки. Но чтобы моего имени нигде не было. Нигде. Ни в бумаге, ни в разговоре.

— Не будет, — сказал я и понял, что за это утро дал уже второе обещание, которое зависело не только от меня.

Я сел в машину, набрал городской номер из блокнота и слушал длинные гудки, глядя, как дворники разгоняют по стеклу воду, которая тут же набегает обратно. На восьмом гудке трубку сняли и положили, не сказав ни слова. Я набрал еще раз. Занято.

А потом зазвонил мой телефон, и голос Северцева был таким, каким бывает голос человека, впервые в жизни поймавшего что-то настоящее.

— Товарищ капитан, гостиница «Прибой», это на Набережной. Одиночный номер двести шесть. Женщина, приезжая. Не вернулась в номер сегодня ночью и не отвечает. Вещи на месте.