Глава 1. Пирс номер шесть

Дождь в Северске идёт не так, как в других городах, — я где-то читал, что где-то на юге дождь бывает тёплым, почти ласковым, но здесь, у нас, он холодный круглый год, будто небо специально хранит его в леднике, прежде чем вылить на голову тем, кому не повезло оказаться на улице после полуночи. За двадцать два года службы в уголовном розыске я выучил про этот дождь одну вещь, которая не меняется: он смывает отпечатки быстрее, чем наш эксперт-криминалист Люба Загорская успевает достать чемоданчик с реактивами, и это делает большинство наших дел в порту историями без начала и без конца — только с трупом посередине.

Звонок раздался в три сорок утра, когда я лежал без сна на продавленном диване в своей однокомнатной квартире на Рабочей улице, слушая, как дождь бьёт по жестяному карнизу за окном с той же монотонностью, с какой бьёт уже вторую неделю подряд. Дежурный сержант Пахомов сказал коротко: «Пирс номер шесть, женщина, похоже на убийство», — и я не стал спрашивать подробностей, потому что подробности в такой час обычно означают одно и то же: чей-то плохой день закончился ещё хуже, чем начинался.

До порта я доехал за семнадцать минут — по пустым в этот час улицам, мимо тёмных окон завода, мимо единственного работающего круглосуточно ларька на углу Портовой и Судостроительной, где продавец, немолодой армянин по имени Ашот, всегда узнавал мою машину и провожал её взглядом с тем же выражением, с каким люди смотрят на катафалк — без страха, но с уважением к неизбежности происходящего в этом районе по ночам.

На пирсе номер шесть уже стояли две патрульные машины, мигая проблесковыми маячками сквозь пелену дождя так, что весь причал казался залитым попеременно синим и красным, будто кто-то забыл выключить дискотеку на месте, где ей совершенно не место. Молодой лейтенант Северцев — три года в органах, ещё не успевший обрасти той коркой равнодушия, что нарастает у всех нас со временем, как ржавчина на портовых кранах, — стоял над телом, зажимая рот рукой, хотя, казалось бы, за три года должен был привыкнуть хотя бы к виду крови под дождём.

— Капитан Гроза, — сказал он, увидев меня, с явным облегчением, что теперь не он старший на месте происшествия. — Женщина, лет тридцать пять — сорок, документов при ней нет, лицо... в общем, сами увидите. Обнаружил её сторож грузового терминала, обходил территорию по графику, споткнулся почти в буквальном смысле.

Я подошёл к телу, стараясь, как всегда в таких случаях, отделить в сознании ту часть себя, что двадцать два года назад пришла в органы, потому что верила в справедливость, от той части, что сейчас должна была просто зафиксировать факты, не позволяя эмоциям мешать работе. Женщина лежала лицом вверх, и дождь, не переставая, бил ей в открытые глаза, будто у природы вовсе не было почтения к мёртвым.

Лицо было разбито настолько сильно, что я сразу понял: опознание по внешности не получится, придётся ждать стоматологическую карту или отпечатки пальцев, если найдётся, с чем сравнивать. Одежда — деловой костюм, дорогой, судя по покрою, туфли на невысоком каблуке, тоже не из дешёвых. Не портовая работница, не случайная жертва пьяной драки между грузчиками, каких мы находили здесь примерно раз в квартал. Женщина, одетая как чиновница или бизнесвумен, лежащая на пирсе грузового терминала в четыре утра под проливным дождём, — это уже само по себе было историей, требующей объяснения задолго до того, как я успел найти хоть одну реальную улику.

— Люба уже едет? — спросил я Северцева, натягивая резиновые перчатки, которые всегда держал в кармане плаща именно для таких случаев, потому что дожидаться приезда эксперта, ничего не трогая, в Северске означало дать дождю ещё двадцать минут форы на уничтожение всего, что могло бы уцелеть.

— Минут через десять, говорит, застряла на Портовой, там опять яма после ремонта.

Я присел на корточки рядом с телом, стараясь не наступить в лужу, растекавшуюся вокруг головы женщины и уже не имевшую однозначного цвета — то ли просто дождевая вода, то ли смешанная с кровью, дождь размывал границу между тем и другим так же безжалостно, как размывал границу между уликой и её отсутствием.

Правая рука женщины была сжата в кулак — судорожно, посмертно, с той плотностью, с какой сжимается кулак у человека в момент последней, отчаянной попытки что-то удержать. Я осторожно, стараясь не повредить возможные улики под ногтями, разжал пальцы один за другим, и в ладони обнаружился обрывок плотной бумаги — половина визитной карточки, вторая часть которой либо потерялась в схватке, либо была вырвана самим убийцей, не заметившим, что жертва успела оставить себе улику.

На обрывке, несмотря на дождь, всё ещё читался золотым тиснением герб городской администрации Северска и часть фамилии, отпечатанной под гербом крупным шрифтом: «...ский». Ни имени, ни должности — только окончание фамилии и клочок текста ниже, тоже оборванный: «...ститель мэра по гор...».

Я долго смотрел на этот клочок бумаги, чувствуя, как дождь стекает за воротник плаща, и понимал, что городская администрация Северска насчитывает ровно одного заместителя мэра по городскому хозяйству — Аркадия Марковича Ольшанского, человека, курировавшего портовые тендеры вот уже двадцать лет подряд, человека, чья фамилия действительно оканчивалась на «-ский», и человека, чьё имя в нашем участке произносили обычно вполголоса и только тогда, когда действительно было необходимо, потому что связи Ольшанского простирались значительно дальше городской администрации, вплоть до кабинетов, куда капитаны уголовного розыска вроде меня вызывались не для доклада, а для внушения.

— Что там, товарищ капитан? — спросил Северцев, заглядывая мне через плечо с той наивной готовностью помочь, что бывает только у совсем молодых сотрудников, ещё не понявших, в каком городе они служат.

Я аккуратно опустил обрывок визитки в бумажный конверт для улик, стараясь, чтобы голос звучал так же равнодушно, как всегда, хотя внутри уже нарастало то самое неприятное ощущение, знакомое мне по десятку дел за последние годы, — ощущение, что чем важнее оказывается зацепка, тем быстрее её у меня отберут под благовидным предлогом.

— Пока ничего определённого, лейтенант, — сказал я. — Просто клочок бумаги. Дождём почти всё смыло — сами видите, отпечатки на пирсе снимать бессмысленно, следы обуви тоже, вода стоит уже сантиметра на два. Единственное, что у нас есть, — это тело, эта визитка и надежда, что Люба со своим чемоданчиком найдёт что-то под ногтями женщины, пока дождь не смыл и это тоже.

Я не стал говорить лейтенанту вслух, что фамилия на обрывке визитки принадлежит человеку, способному закрыть это дело одним телефонным звонком быстрее, чем мы успеем отправить тело на экспертизу, — потому что произносить такие вещи вслух на месте преступления, под дождём, в присутствии молодого, ещё не обтёршегося сотрудника означало создавать проблему раньше времени. Но я уже знал, знал с той же уверенностью, с какой знал расписание дождей в Северске, что это дело у меня заберут — вопрос был только в том, сколько дней у меня останется до того момента, чтобы понять, кто на самом деле оставил эту женщину лежать лицом к небу на пирсе номер шесть, и почему она умерла, сжимая в кулаке имя человека, чья фамилия открывала двери, обычно закрытые даже для капитанов с двадцатидвухлетним стажем.

Люба Загорская приехала через двенадцать минут, вымокшая уже на подходе от машины до пирса, и первым делом, даже не поздоровавшись, присела над телом с тем сосредоточенным выражением лица, которое появлялось у неё всегда, когда счёт шёл на минуты, оставшиеся до того, как дождь довершит работу, начатую убийцей.

— Под ногтями что-то есть, — сказала она минут через пять, работая тонким пинцетом с той аккуратностью, что вырабатывается только годами практики в условиях, куда менее подходящих для криминалистики, чем сухая лаборатория. — Волокна ткани, тёмные, похожи на шерсть дорогого пальто. И ещё — смотрите, товарищ капитан, — вот здесь, на воротнике, царапина от ногтя, не её собственного, судя по направлению. Она сопротивлялась. И, кажется, успела задеть лицо нападавшего.

Я присел рядом, чувствуя, как дождь наконец начинает пробирать до костей даже сквозь старый плащ, повидавший на своём веку не одну такую ночь, и посмотрел на волокна в свете фонаря Любы.

— Пальто, — повторил я. — Не рабочая одежда портового грузчика и не форма охраны терминала. Дорогое пальто в четыре утра на пирсе номер шесть — это уже не случайный прохожий.

— Согласна, — сказала Люба, аккуратно упаковывая волокна в пакет для улик. — Но, Виктор Николаевич, я вам скажу как эксперт с пятнадцатилетним стажем в этом городе: если фамилия на визитке действительно та, о которой мы оба сейчас думаем, эти волокна ткани никогда не доедут до лаборатории в целости. У меня уже было такое дважды за карьеру — улика есть, а потом её нет, и в протоколе экспертизы вдруг обнаруживается техническая ошибка нумерации образца.

Я промолчал, потому что возразить мне было нечего — Люба знала правила этого города не хуже меня, а по некоторым вопросам, касающимся вещественных доказательств против влиятельных людей, даже лучше.

Телефон в кармане плаща завибрировал, когда мы упаковывали тело для транспортировки в морг, — незнакомый номер, звонок в половине пятого утра, и я, хоть и предчувствовал недоброе, всё же принял вызов.

— Гроза, — раздался в трубке голос начальника отдела, подполковника Савельева, звучавший так, будто его тоже разбудили не по своей воле, а по чужому распоряжению. — Слышал, ты уже на пирсе номер шесть.

— Так точно, — ответил я, отходя от патрульных машин, чтобы разговор не слышал никто, кроме дождя. — Женщина, следы насильственной смерти, при ней обрывок визитки с гербом администрации.

— Про визитку забудь, — сказал Савельев после паузы, слишком короткой для человека, впервые узнающего о находке, и слишком долгой для человека, действительно удивлённого новостью. — Дело передаём в областное управление, у них специализированный отдел, работающий с делами такого уровня. Твоя задача на сегодня — сдать материалы дежурному, составить рапорт о первичном осмотре и больше этим делом не заниматься. Приказ уже готовится, получишь официально к обеду.

— Тело ещё тёплое, товарищ подполковник, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало то самое, знакомое по десяткам подобных разговоров за двадцать два года, чувство, которое я давно перестал называть возмущением, а называл просто усталостью человека, слишком много раз видевшего, как исчезают самые перспективные дела в момент, когда они касаются нужных фамилий. — Мы даже не успели опросить сторожа терминала как следует.

— Гроза, — повторил Савельев, и в голосе его прозвучало нечто похожее на предупреждение, произнесённое почти по-отечески, что делало его только страшнее. — Двадцать два года в органах — это достаточно, чтобы понимать разницу между делом, которое можно раскрыть, и делом, которое можно только пережить, не потеряв погоны. Сдай материалы и иди спать. Это не просьба.

Он отключился прежде, чем я успел ответить, а я ещё долго стоял под дождём, глядя на то, как санитары укладывают тело в машину, и на пакет с волокнами ткани в руках у Любы, который, судя по звонку, минуту назад официально перестал быть моей заботой — но остался ею фактически, потому что дождь, смывший с пирса почти все следы, не смыл того единственного, что я уже успел понять: убитая женщина знала о городе нечто, из-за чего в Северске выгоднее оказаться безымянным трупом, чем живым свидетелем, — и я не собирался позволить этому знанию утонуть вместе с ней в портовой воде только потому, что кто-то в областном управлении сделал один телефонный звонок раньше рассвета.