Глава 1
Мама с Данилой вышли из дома, когда на улице было ещё темно. В одной руке мама несла тяжелую сумку с картошкой, второй крепко сжимала ладонь Данилы. Чёрное солнце висело низко над горизонтом, своей чернильной пустотой выделяясь на мрачном ночном небосводе. Оно было небольшое, идеально круглое, как будто небесный купол пробил дыроколом неведомый великан. Некоторое время Данила, задрав голову, смотрел на него, но споткнулся и чуть не упал, повиснув на руке матери. Мама легко поставила его на ноги, отряхнула, и они пошли дальше по тихим улицам, мимо приземистых домов с тёмными окнами, ржавевших остатков автомобилей и полуразрушенных деревянных заборов. Дорогу им освещала только изрядно похудевшая луна, да падающая звезда с длинным красным хвостом. Комета уже несколько месяцев висела в небе и стала таким же привычным объектом, как и чёрное солнце.
Данила сонный, спотыкаясь на каждом шагу, брёл за мамой, цепляя рассеянным взглядом мёрзлую землю у себя под ногами. Рассматривать дома по сторонам было неинтересно, весь окружающий пейзаж он знал наизусть.
К блокпосту они подошли и встали в очередь, когда на горизонте занялась заря и показался край настоящего жёлтого солнца. Несмотря на раннее утро у проходной уже столпился народ. Некоторые пришли пешком, как мама с Данилой. Кто-то приехал на санях, забитых доверху мешками, свертками и даже дефицитными в это время пластиковыми бочками. Мужчины курили и негромко переговаривались в ожидании, пока им дозволено будет пройти на ту сторону; женщины сидели на своих баулах, сонно приваливаясь друг к другу.
Мама стояла очень прямо. Высокая, стройная, она выделялась из толпы серых сонных людей. Даже старенькое пальто и большая пушистая шаль не могла спрятать её красоту. На них оглядывались, иногда уважительно здоровались, но с разговорами не подходили.
Данила в полудрёме прижался к маме, совсем повиснув на её руке, и вполуха прислушивался к разговорам в очереди. Речь шла об урожае, сетовали, что нет условий для хранения, громко ругали правительство и очень тихо делились новостями о противнике. Рассказывали, что в соседнем поселке «торопунчики» «заговорили» еще один дом: обступили его плотным кольцом, забормотали, торопясь и взмахивая руками-шлангами, то кланяясь до самой земли, то взмывая вверх, и дом начал таять — сползала штукатурка, истончалась крыша и, самое страшное, таяли люди в этих домах. Сделав своё дело, «торопунчики» исчезли, оставив после себя только остов от дома, да чёрные, словно обуглившиеся, силуэты людей с открытыми в безмолвном крике ртами. «А вы что?» — спрашивали рассказчика. «А что мы? — агрессивно отвечал тот. — Знаешь же, что ступор нападает при «торопунчиках»! Замерли, стоим, пошевелиться не можем. Кто с ногой поднятой так и застыл, кто самокрутку так до рта и не донес. Только и можем, что наблюдать да запоминать…».
Вдруг Данила почувствовал, как сильно напряглась мама, и в недоумении поднял на неё сонный взгляд. Она не сводила взгляд с группы мужчин, стоящих в отдалении по левую сторону, и, прислушавшись, он поймал обрывки их разговора. Говорили о посёлке Новомоскитовка, расположенном неподалёку, о госпитале и о большой группе раненых, прибывших с передовой. Данила встрепенулся, подался вперёд от любопытства. Где-то далеко на фронте служил папа и поэтому все разговоры о войне интересовали мальчика. Но мужчины перешли на обсуждение урожая, стало скучно, и он опять задремал, привалившись к тёплому боку.
Когда подошла их очередь, молоденький военный быстро осмотрел вещи, заставил вытряхнуть из сумки все сложенные пакеты, но, скользнув по маме и мальчику взглядом, от личного досмотра отказался.
Мама сложила все пакеты назад в сумку, взяла за руку Данилку, крепко сжала, но к выходу не пошла, осталась стоять в тесном пункте досмотра.
— Проходите, не задерживайте, — поторопили их.
— Скажите пожалуйста, — сказала мама с необычным волнением в голосе, — скажите, правда, что в госпиталь в Новомоскитовке привезли раненых с передовой?
— Правда, — ответил военный, невольно заглядываясь на маму.
— Как можно узнать фамилии тех, кого привезли? Может, списки раненных есть?
— Списки привезут только завтра вечером, либо в понедельник утром. Там не всех еще опознали, некоторые без сознания были. Вы лучше в понедельник приходите, уже точно подвезут. Если что, меня спросите, я вам помогу. Сидоров я, Иван Сидоров, тут меня все знают.
Мама помолчала, скользнула взглядом по солдатику, хотела, видимо еще о чём-то спросить, но не решилась. Поблагодарила, и они с Данилкой пошли дальше.
Теперь они шли по вымощенным светлыми плитами дороге города мимо огромных белокаменных строений, до того высоких, что крыши мальчик не мог рассмотреть, даже запрокинув голову. Даниле казалось, что когда-то он тоже жил в подобном здании. Он смутно помнил большой светлый дом, там, в прошлой жизни. Высокие окна, залитые ласковым солнцем, тёплый пол, по которому так приятно бегать босиком. Помнил большого мужчину, он смешно ухал, щекотал бородой и подбрасывал Данилу в воздух. Душа уходил в пятки, сердце замирало от страха и восторга, и он требовал ещё и ещё. А мама смеялась, глядя на них. Тогда она много смеялась. А сейчас нет. Даже улыбка очень редко посещает её лицо. Он украдкой посмотрел на маму. Хмурый взгляд, насупленные брови, морщина-трещина у губ. Данила вздохнул и опять стал смотреть под ноги.
Их обгоняли приземистые мужики с мешками на плечах, женщины, закутанные по самые глаза пушистыми шалями - те, с которыми они стояли на проходной. Громыхая, проезжали мимо телеги. Возчики, причмокивая губами, подгоняли своих лошадей, сидевшие на баулах люди провожали взглядом маму с Данилкой, но никто не предложил подвезти. Но это не сильно огорчало. Трястись в громыхающей повозке - то ещё удовольствие. А после разбитой дороги очень приятно вышагивать по мостовой, вымощенной светлой плиткой. Она на удивление хорошо сохранилась. Скорее всего, решил мальчик, сюда не падали камни с неба.
Когда мама с Данилкой пришли на базар, вся площадь уже была заставлена столами, телегами, бочками и мешками. Бойко шла купля-продажа. Люди торговались, громко хлопали друг друга по рукам, заключая сделку, кто-то с кем-то бранился, визгливо кричала невидимая женщина. Даниле с высоты его роста видны были только спины людей. Чтобы разглядеть, что там выставлено на столах, приходилось подниматься на цыпочки.
— Не отпускай мою руку, — наклонившись, шепнула ему на ухо мама и поправила шапку.
Они долго ходили по рядам. Данилу мама держала перед собой, чтобы его не унесло людским потоком. Увидев то, что искали, подходила и просила обменять на картошку. Продавцы лениво качали головой. Осень, картошки было в избытке, сейчас её тяжело поменять на что-то более ценное. Кто-то предлагал поменяться на гречку, но тут уже мама отказалась, гречка у них была.
Обойдя ряд, мама подошла к большой повозке и обратилась к женщине в синем пуховике, сидевшей на повозке и лузгающей семечки.
— Картошка? Не, картошка нам не нужна, — сплюнув шелуху, ответила женщина.
— А на что вы поменяетесь? — решилась мама. — Нам нужна мука и мясо.
— Золото есть? — помолчав, спросила женщина. — Кольца, серьги. Можно будет посмотреть.
Мама нерешительно помялась. Оглянулась по сторонам, задержалась на чём-то взглядом. Повернувшись в ту же сторону, Данила увидел высокого худого парня, небрежно привалившегося к столбу и наблюдавшего за ними.
— Не боись, это Стёпка, меня охраняет, — рассмеялась женщина. Она спрыгнула с телеги, поманила за собой маму.
— Пошли сюда, здесь нам никто не помешает.
Они прошли мимо телег, вошли в покосившиеся ворота и, миновав развалины небольшого строения, зашли в палатку, расположенную на лужайке перед домом. В палатке стоял топчан, застеленный клетчатым покрывалом, маленький стол с остатками еды, горела печка, было тепло и вкусно пахло.
— Ну, показывай, что у тебя есть, — женщина быстро разделась и кинула на топчан платок и пуховик. Без верхней одежды оказалась молодой, невысокой, крепко сбитой девушкой. Она подмигнула Данилке, и тот невольно улыбнулся.
Мама, решившись, расстегнула пальто и из запазухи достала небольшой свёрток. Подержав его в руке, с видимым сожалением протянула женщине.
Та приняла его, развернула, удивленно округлила губы. Осторожно подняла одну серёжку, рассматривая на свету. Маленькие камешки льдинками сверкнули в лучах света.
— Серьги я возьму, — задумчиво сказала женщина, поворачивая их из стороны в сторону. — Если в цене сойдемся. Что за них хочешь?
Мама замялась. Данила понял, что она не знала сколько может стоить золото, боялась и продешевить, и заломить слишком высокую цену.
— Думаю, мешок муки они точно стоят. Согласна? — спросила женщина у мамы.
Та с облегчением закивала — согласна, согласна.
— А вот кольцо… не знаю… — женщина положила серьги назад в платок и взяла кольцо. — Это же бриллиант?
— Бриллиант, три карата, — торопливо ответила мама. — А по бокам сапфиры. Это очень дорогое кольцо, авторское изделие, делали на заказ.
— Да, вижу, что не ширпотреб… — Женщина крутила кольцо в руке, рассматривая его со всех сторон. — Если настоящий бриллиант, то дорого будет стоить…
— Это бриллиант, — с отчаяньем повторила мама. — Я клянусь вам. Я учительница, меня тут многие знают, я не обманываю…
— Значит так, — женщина завернула золото и спрятала сверток у себя за пазухой. Взяла со стола замусоленную тетрадь и карандаш. — Поздно вы подошли. Мы сейчас уже все распродали, муки с собой нет. Пиши мне свой адрес, завтра с восходом солнца привезем мешок муки за серьги. А кольцо я сегодня отнесу своему знакомому ювелиру. Если он подтвердит, что бриллиант, то заплачу по совести. Если нет, то верну кольцо твоё. Как звать-то тебя?
— Анна Леонидовна… — растерялась мама.
— Пиши, пиши, — женщина ткнула в маму карандашом. Та растерянно взяла его и, нагнувшись над столом, стала писать в тетрадке адрес, где они жили.
— Ну всё, Анна Леонидовна, — женщина надела пуховик, замотала голову в платок. — А я Клавдия, вот и познакомились.
Клавдия белозубо рассмеялась. Мама несмело улыбнулась в ответ.
Они вместе вышли из палатки. Мама замешкалась, хотела что-то сказать, но к Клавдии уже подошли парни, стали что-то оживлённо рассказывать ей, оттеснив всех стоявших рядом. Мама с Данилкой отступили в сторону. Подошли еще мужчины, девушки. Стало многолюдно, шумно. Кто-то запрягал лошадей, кто-то хвалился выгодным обменом. Клавдия затерялась в толпе, только иногда слышен был её звонкий смех, а потом и он стих. Подошедшие парни шустро разбирали лавки и столы, скидывали на телеги мешки. Сани стали выезжать, на них накричали, чтобы они ушли с дороги. Мама с Данилкой отошли ещё дальше, прижались почти вплотную к ограде.
— Мама, пошли, я замерз, — потянул её за руку Данила.
— Подожди. — Мама выглядела очень растерянной. Они пошла назад к рядам, но ни знакомой телеги, ни палатки уже не было.
— Простите, вы не видели Клавдию? — обратилась мама к какому-то парню.
— Клавдию? — переспросил тот. — Да тут вроде была… Может, к брату пошла. А хотя вон, телег их нет, уехали, наверное.
— Как уехали? — с отчаяньем спросила мама.
— Обыкновенно, — рассмеялся парень. — Базарный день быстрый, час другой и разъезжаются все.
— Мама… — канючил Данилка, дёргая её за руку. — Пошли домой, я замёрз и есть хочу…