Глава 2. Угловая башня

Три дня я не выходила из библиотеки дальше, чем до кухни за хлебом.

Тея приносила мне туда завтрак, обед и свечи, а на второй день принесла еще и подушку, потому что нашла меня спящей за столом с щекой на восьмом томе. Библиотека была холодная, гулкая и совершенно пустая: за три дня в нее не заглянул никто, кроме мальчишки, который приходил менять свечи в подсвечниках и смотрел на меня, как смотрят на редкую птицу.

Хроники стояли в дальнем шкафу, семь томов, и по слою пыли на корешках было видно, какие из них берут. Первый и второй были вытерты до кожи. Седьмой не трогали годами.

К вечеру второго дня я добралась до архивных свитков.

Они лежали в углу за шкафом, в трех сундуках, и первый же сундук был набит не по годам, а как попало: описи налогов вперемешку с записями жреческих осмотров и чьей-то перепиской про поставку овса. Я вытащила все на пол, села между кучами и начала раскладывать. К ночи у меня были черные руки, чихалось до слез, а на полу лежали четыре стопки: не то, не то, может быть, и вот это.

Стопка «вот это» состояла из одиннадцати свитков, и все они были на старом языке.

Старый язык я учила три зимы у отцовского управляющего, который сам знал его плохо и потому объяснял медленно и подробно, за что я ему до сих пор благодарна. Из одиннадцати свитков я разобрала примерно треть.

Треть оказалась хорошая. Самая важная.

Я вернула книгу на место ровно через три дня.

– Вы читали мою книгу, – сказал Адриан.

Он снова был в библиотеке, как будто специально поджидал. Или как будто просто жил здесь, среди стеллажей и свечей, и мои визиты были для него примерно таким же удовольствием, как заноза в пальце.

– Я читала замковую книгу, – поправила я и поставила том обратно на полку. – Вы ее не вернули. Обложкой вниз, между прочим.

– Что?

– Нельзя класть книгу обложкой вниз. Это портит корешок.

Он посмотрел на меня с таким видом, как будто я сказала что-то на незнакомом языке.

– Вы пришли в библиотеку, – медленно произнес он, – чтобы сделать мне замечание насчет корешка.

– Нет, – сказала я. – Я пришла, чтобы вернуть книгу. Замечание это бонус.

Пауза. Он опустил взгляд на том, который я только что поставила на место.

– Вы читали хроники проклятия, – сказал он, и теперь в его голосе было что-то другое. Не раздражение. Что-то острее.

– Да.

– И?

– И у вас отличная библиотека, – сказала я.

Это была неправда в том смысле, что я собиралась остановиться на этой фразе. Но он стоял и смотрел на меня с таким выражением, в котором за безразличием что-то сжималось и ждало, и я продолжила:

– В седьмом томе есть пропуск. Страницы с восемьдесят третьей по девяносто первую. Кто-то их вырвал. Аккуратно, но вырвал.

Он не ответил. Но что-то в его позе изменилось, едва заметно, как будто он стал на долю секунды очень неподвижным.

– Там было про прорыв, – сказала я. – Про то, что случается в финальной фазе. Я нашла описание в архивных свитках. Жрецы записали подробнее, чем авторы хроник.

– Вы читаете старый язык? – В его голосе был настоящий вопрос. Не риторический.

– Треть, – призналась я. – Но хватило.

Молчание растянулось. За окном библиотеки было утро, настоящее, с птицами и запахом хлеба откуда-то снизу, из кухни, и этот запах был таким мирным, что весь разговор казался неправильным.

– Уходите, – сказал он наконец.

– Нет, – сказала я.

Он повернулся ко мне, и теперь выражение его лица было уже определенно не безразличным. В нем было что-то холодное и твердое, то самое, что, наверное, работало на советников и придворных и вообще на всех людей, которые видели в нем прежде всего короля.

– Это не просьба, леди Элара.

– Знаю, – сказала я. – Но я не уйду, пока вы не объясните мне, почему решили, что имеете право оставить меня в неведении. Я ваша жена. Это мой замок теперь тоже. И то, что написано в свитках о финальной фазе, касается меня напрямую.

– Это не касается вас.

– Это касается меня, потому что именно моя кровь скрепляет печать, – сказала я ровно. – И потому что если проклятие прорвется, я буду здесь. В северной башне. С видом на болото.

Пауза.

– У болота хороший вид, – сказал он.

– Нет, – сказала я.

Что-то изменилось в его лице, совсем немного, на долю секунды, и потом снова стало непроницаемым. Но эта доля секунды была там. Я видела.

– Мне нужна угловая башня, – сказал он неожиданно.

– Что?

– Северная угловая башня. Там лучший угол наблюдения за западными воротами. Мне нужно поставить там наблюдательный пост. – Он смотрел на меня с вызовом, как будто это был аргумент, закрывающий тему. – Вы можете переехать в южные покои.

– Южные покои, – медленно повторила я. – Это те, которые прямо над вашей спальней?

– Этот этаж не используется.

– Замечательно. Тогда у вас там есть наблюдательный пост прямо над вашей головой, где живет ваша жена, о которой вы хотите забыть. – Я взяла со стола еще одну книгу, не глядя. – Это звучит как ваша проблема, а не моя. Мне нравится башня.

– В ней нет нормального отопления.

– Я закаленная.

– В ней текут окна.

– Тея заткнула щели полотенцами.

– Полотенцами, – повторил он.

– И замазкой. Тея человек основательный.

Он посмотрел на меня. Я смотрела на него. В камине тихо потрескивали дрова. Запах хлеба все еще шел снизу.

– Вы невозможная, – сказал он не зло, скорее как констатацию факта. Как если бы записывал это в отчет.

– Вы пытаетесь выселить меня из башни, – ответила я. – По-моему, мы в расчете.

Он ушел, и на этот раз не забыл книгу.

Я осталась одна в библиотеке, держа в руках том, который взяла машинально. Посмотрела на обложку: «Математика звездных карт: практическое руководство». Положила на место.

А потом пошла смотреть южные покои, потому что человек, которому предлагают переехать, должен хотя бы знать, от чего отказывается.

Южные покои оказались в четыре раза больше моей башни, с четырьмя окнами на юг, изразцовой печью и кроватью, в которой поместилось бы небольшое посольство. Пыль лежала ровным слоем, нетронутая, и по этому слою было видно, что сюда не заходили годами.

Ключи мне открыла кастелянша, женщина по имени госпожа Дорн, лет пятидесяти, с лицом, на котором было написано ровно столько, сколько положено писать на лице кастелянши.

– Хорошая комната, – сказала я.

– Хорошая, ваше величество.

– Почему в ней никто не живет?

Госпожа Дорн помолчала ровно столько, чтобы стало ясно: она решает, врать или нет.

– Здесь жила покойная королева Илейн, – сказала она наконец. – После нее не селили никого.

Я обошла комнату по кругу. На подоконнике стояла засохшая герань в горшке. Кто-то, уходя, оставил ее так, и за десять лет никто не догадался ни полить, ни выбросить.

– Госпожа Дорн, – сказала я. – Скажите мне честно, о чем в замке говорят.

– О чем угодно, ваше величество. Замок большой.

– Обо мне.

Она поправила связку ключей на поясе.

– Говорят, что вас привезли для дела, – сказала она. – И что дело сделано, а вы остались. Прислуга гадает, надолго ли.

– И как ставки?

– Половина ставит, что вы уедете к осени, – сказала госпожа Дорн. – Вторая половина ставит, что не уедете, потому что вам некуда.

– А вы?

– Я не играю, ваше величество. – Она открыла передо мной дверь. – Я на службе двадцать шесть лет и научилась смотреть на другое. Королева Илейн в первый свой месяц тоже ходила по замку и спрашивала. Люди это помнят.

Из южных покоев я пошла вниз, на кухню, за хлебом, потому что за три дня в библиотеке приучилась есть стоя.

Кухня была единственным местом в замке, где меня не боялись. Старшая кухарка, женщина с руками как весла, при виде меня просто подвинула на край стола миску и отрезала горбушку, и я села на табурет у окна, как садилась дома. Мимо ходили поварята. Кто-то в углу ругал печника.

– Скажите, – спросила я между делом. – А собаки в замке есть?

Кухарка перестала резать.

– Были, ваше величество.

– Были?

– Псарню закрыли в позапрошлом году. – Она вернулась к доске и стала резать быстрее. – Собаки начали седеть. Все разом, за одну зиму, старые и щенки. Псарь сказал, что они по ночам смотрят на западную стену и не лают, а смотрят. Его величество велел раздать их по деревням.

– И как они там?

– Живы, – сказала кухарка. – В деревнях перестали седеть.

Я дожевала горбушку, поблагодарила и пошла обратно в архив, и ноги у меня были холодные до самых колен, хотя по замку гулял теплый сквозняк.

В архиве я разложила стопку «вот это» заново и перечитала то место, которое читала ночью и не хотела понимать правильно.

Но поняла.

В архивных записях жрецов, людей дотошных и педантичных, которые записывали все, было ясно сказано: магический брак держит проклятие в границах до тех пор, пока оба супруга живы. Незапятнанная кровь дает щит. Щит держит цепи.

Но есть один способ разорвать печать богов. Один.

И он требует жизни одного из супругов.

Я сидела на полу архива, со свитком на коленях, и смотрела на факел на стене. Огонь горел ровно, без дрожи. За стеной где-то шли по коридору, слышны были шаги.

Адриан знал это. Он знал с самого начала. Поэтому держал меня в башне с видом на болото. Поэтому хотел, чтобы я сидела тихо и не попадалась на глаза.

Не потому что я ему мешала.

А потому что, если я узнаю, я могу выбрать.

Я свернула свиток, встала, отряхнула платье. Прошла по коридору. Поднялась по шести пролетам в северную башню, открыла окно, несмотря на холодный ветер, и долго смотрела на болото.

А потом поняла, что злюсь. По-настоящему. Не на ситуацию и не на жрецов с их магическими печатями.

На него. За то, что решил за меня.

Злость эта была полезная, потому что от нее я вернулась вниз и сделала то, до чего за три дня не додумалась: взяла опись архива. Опись лежала на крышке первого сундука, я ее сто раз отодвигала и ни разу не открыла.

В описи значилось двенадцать жреческих свитков. У меня было одиннадцать.

Против двенадцатого, в графе для пометок, стояла одна строка, свежие чернила, крупный ровный почерк:

«Изъято. 14 марта. А.»