Глава 1. Контракт, который нельзя сжечь

Свечи на алтаре трещали, как будто им тоже было неловко.

Их было двенадцать, по четыре на каждого бога, и горели они плохо: кто-то из служек залил воском фитили, и пламя то приседало, то выстреливало вверх с сухим щелчком. Я стояла и считала эти щелчки, потому что считать было легче, чем слушать.

Обряд вел не верховный жрец, а его помощник, потому что верховного в тот месяц не было в столице и о собственной свадьбе короля он узнал из письма. Мне это сказали позже и почему-то шепотом.

Тронный зал в тот день набили под завязку. Придворные стояли плечом к плечу от возвышения до дальних дверей, и все они дышали, и от этого дыхания стекла запотевали изнутри, хотя на дворе стоял ясный сухой день. Пахло ладаном, разогретой шерстью и чем-то кислым, что бывает в толпе людей, которые пришли смотреть, а не участвовать.

Мать стояла за моим левым плечом, и я слышала, как она сглатывает.

Король Адриан стоял справа. За все время обряда он повернулся ко мне ровно один раз, и то не ко мне, а к жрецу, чтобы уточнить, в каком месте пергамента ставить свое имя. Плечо у него было на ладонь выше моего. Я смотрела прямо перед собой, на витражное окно за алтарем, где солнце стояло уже совсем высоко и превращало цветные стекла в слепящее месиво, и думала о том, что если сейчас закрою глаза, то увижу этот витраж еще минуту, зеленый с красным, как синяк.

Я подписала контракт в три часа дня.

Рука двигалась сама. Торжественная музыка, выжидательные взгляды придворных, мать, которая чуть не плакала от счастья у меня за спиной. Перо скользнуло по пергаменту, и я подписала свое имя там, где было указано: «Леди Элара Вейн, отныне и навечно».

Навечно было жирно подчеркнуто. Тремя линиями. Золотыми чернилами.

Жрец, который давал мне перо, склонился к уху и прошептал почти заботливо, почти виновато:

– Магический брак скреплен печатью трех богов, леди. Расторгнуть его нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо, – сказала я и кивнула, потому что еще не понимала, что он имеет в виду.

Понимание пришло позже.

Сначала был пир, и пир этот я запомнила по минутам, потому что каждая была отдельным маленьким унижением. Нас посадили рядом на возвышении, спиной к витражу, лицом к четырем сотням человек, которые ели и смотрели одновременно. Мне подали блюдо, которое я не заказывала и не смогла определить на вид. Мать плакала за третьим столом слева, в самом почетном месте, куда ее посадили в благодарность.

Адриан просидел двадцать минут.

Он выпил вина ровно на два глотка, съел половину чего-то белого, дважды кивнул послу из южных земель и на двадцать первой минуте встал. Зал встал вместе с ним, с грохотом, четыре сотни человек разом. Он сказал:

– Продолжайте.

И вышел через боковую дверь.

Зал сел обратно и продолжил, а я осталась сидеть на возвышении одна, в свадебном платье с золотой шнуровкой, и есть белое.

Через час ко мне подошел человек в гвардейском синем, с обветренным лицом и такими прямыми плечами, будто их ему выправляли отдельно. Он поклонился так же прямо.

– Капитан Ренник, ваше величество. Мне велено проводить вас в ваши покои.

– Кем велено?

– Его величеством.

– А его величество не сказал заодно, в какие именно покои?

Ренник посмотрел мимо меня, на витраж.

– Северная башня свободна, – сказал он. – Вам там будет удобно.

Это были не его слова. Он повторял их с чужого голоса, как повторяют команду, и по тому, как он при этом смотрел в сторону, я поняла, что капитану Реннику эти слова тоже не нравятся. Но он был человек службы, и я тоже, если разобраться.

Северная башня оказалась угловой: шесть пролетов по узкой винтовой лестнице, три крошечные комнаты, окна с видом на болото и запах сырого камня. На пятом пролете у меня начало жечь в боку, а платье весило столько, что его хотелось снять и бросить с лестницы. На шестом я остановилась и отдышалась, чтобы войти без одышки, потому что если уж въезжать в башню с видом на болото, то хотя бы прямо.

Моя служанка Тея, которую привезли из отцовского поместья вместе с моим сундуком и тремя платьями, смотрела на все это с видом человека, который отчаянно хочет что-нибудь сказать, но воспитание не позволяет.

– Ничего, – сказала я первой. – Зато отдельная башня. Можно кричать, и никто не услышит.

– Леди Элара, – начала Тея.

– Я знаю, – сказала я.

Мне было двадцать два года. У меня было приличное образование, порядочное приданое и весьма средние магические способности: достаточные, чтобы зажечь свечу без огнива, и недостаточные, чтобы стать серьезной силой. Замуж я собиралась за лорда Веттера с севера, с которым переписывалась год и который рисовал довольно приятные пейзажи. А потом в наш городок приехал королевский гонец с указом, и все изменилось.

Магический брак по нужде королевства. Таких прецедентов в истории было три. В двух случаях обе стороны были счастливы. В третьем хроники деликатно умалчивали о деталях.

Адриан нуждался в жене из незапятнанного рода, потому что старое темное проклятие, которое висело над его линией, начало прорываться, и жрецы сказали, что единственный способ удержать его это ритуальный союз с незапятнанной кровью. Моя кровь подходила. Меня выбрали. Меня привезли.

Лорда Веттера я видела последний раз через окно кареты: он стоял на дороге и смотрел мне вслед. У него было очень несчастное лицо.

У меня тоже, наверное. Но кто бы это видел.

Первую неделю в замке я провела в северной башне, изучая болото.

Про эту неделю надо сказать честно: она была не трагической, а нудной. Трагедию человек как-то держит, а нудность подтачивает снизу.

Распорядок был такой. Утром завтрак в малой столовой, куда я спускалась шесть пролетов и где меня ждал накрытый стол на одного, потому что король завтракал у себя. Днем прогулка по внутреннему двору под приглядом двух гвардейцев, которым явно было велено следить, чтобы королева не заблудилась, и которые следовали за мной по пятам с деликатностью телег. Вечером ужин, тоже на одного. Ночью башня.

На третий день я попробовала выйти за западные ворота. Стражник у ворот не сказал мне «нельзя». Он сказал, что за воротами сыро, что дорога размыта и что его величество будет очень обеспокоен. Он говорил это, стоя ровно посередине проема, и я развернулась и пошла обратно, потому что спорить с вежливой стеной унизительнее, чем с грубой.

На четвертый день у нас потекло правое окно. Мы с Теей заткнули щели полотенцами, потом двумя старыми чулками, потом Тея нашла в кладовой замазку и сделала все как следует, ворча, что в поместье у моего отца конюшня и та лучше проконопачена.

На пятый день я подожгла салфетку.

Это вышло случайно и по глупости: я упражнялась. Свеча у меня зажигалась в лучшем случае с третьей попытки, и я решила, что раз уж времени теперь навалом, надо довести хотя бы это до приличного уровня. Огонек сорвался с фитиля, лег на салфетку, и Тея накрыла ее подносом раньше, чем я успела подскочить.

– Двадцать одна попытка, – сказала Тея, снимая поднос. – Загорелось шесть раз. Один раз не то.

– Ты что, считала?

– Я всегда считаю, леди. Так спокойнее.

Болото было серым и плоским, и смотреть на него было как читать скучную книгу: ты понимаешь, что ничего интересного нет, а оторваться не можешь. К седьмому дню я знала на нем каждую кочку, три ивовых куста и место, где по утрам стояла цапля.

На восьмой день я спустилась в библиотеку, потому что без книг начинала разговаривать сама с собой.

В библиотеке кто-то уже был.

Король Адриан стоял у окна с томом в руках и читал, держа книгу почти вертикально, небрежно, одной рукой, как будто это была не книга, а листок бумаги. Он был высоким. Я это заметила еще на свадьбе, когда он стоял рядом со мной и смотрел сверху вниз с таким видом, будто мысли его находились совершенно в другом месте. Сейчас, в естественном освещении, без короны и без торжественных одежд, в темно-синем камзоле с закатанными рукавами, он выглядел иначе. Не менее раздражающим, но иначе.

– Это моя библиотека, – сказал он, не поднимая взгляда от книги.

– Это замковая библиотека, – ответила я. – Значит, она принадлежит замку. В котором я теперь тоже живу.

Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были темно-серые, почти стальные, и в них было то выражение, которое я потом научилась узнавать: не злость, не презрение, а что-то более мелкое и более обидное. Безразличие человека, которому просто неудобно твое существование.

– Я занят, – сказал он.

– Я тоже, – сказала я и взяла первую попавшуюся книгу с полки. Она оказалась трактатом о налоговых реформах третьей эпохи. Я открыла ее на середине и сделала вид, что читаю.

Пауза длилась долго. Потом он, кажется, решил, что я недостаточно серьезно понимаю ситуацию.

– Леди Элара, – сказал он, и в его голосе было то терпеливое терпение, с которым люди объясняют детям, почему нельзя трогать горячий котел. – Я ценю, что вы приехали сюда по долгу перед королевством. Но мое время...

– Мое тоже, – сказала я, не отрываясь от трактата. – Я должна была выйти замуж за лорда Веттера. У него был симпатичный портрет. Он рисует акварелью. Вы рисуете?

Молчание.

– Нет, – сказал он наконец.

– Жаль, – сказала я.

– Почему жаль?

Я подняла голову. Он не издевался. Он спрашивал, и это было неожиданно.

– Потому что человек, который рисует, хоть иногда смотрит на что-нибудь просто так, – сказала я. – А вы, судя по всему, смотрите только на то, что вам нужно.

Он не ответил. Ушел через десять минут, оставив книгу на столе обложкой вниз, что само по себе было маленьким преступлением. Я проводила его взглядом, потом посмотрела на книгу, которую он читал. «Хроники темного проклятия Долгой ночи. Том VII».

Я взяла ее с собой в башню.

Ночью, читая при свечах, я добралась до страницы, где жрецы описывали природу проклятия и то, что случается с королями этой линии в момент, когда оно прорывается. Написанное было сухим академическим языком, но смысл был достаточно ясен.

Проклятие не убивало сразу. Оно приходило волнами, и между первой волной и последней у прежних королей проходило от полугода до двух лет. Жрецы называли это «истончением», и в перечне признаков истончения стояло девять пунктов, и все девять были описаны так подробно, что становилось понятно: кто-то это видел своими глазами и записывал изо дня в день.

Я перечитала абзац дважды. Потом закрыла книгу и долго смотрела в темноту за окном.

Болото не давало никаких советов. Болото просто было: серым, молчаливым и совершенно бесполезным. Как и вся моя ситуация.

Кроме одного. Я только что поняла, почему жрецы так настаивали на незапятнанной крови. И почему магический брак нельзя было расторгнуть.

И почему мой муж так старательно держал меня подальше.

Он не хотел, чтобы я знала правду о нем. О том, что с ним происходит. О том, сколько ему оставалось.