Глава 1. Как это начинается

Есть вещи, которые ты знаешь наверняка. Например, что не надо есть на ночь. Что нельзя отвечать на сообщения в два часа ночи, если отправитель – Дэн Ларин. Что нельзя открывать дверь, когда звонит именно он – стоит там в темноте подъезда с мокрыми волосами, пахнет сигаретами и чем-то дорогим, смотрит так, словно ты единственная живая точка в его вселенной.

Я знала все это. И все равно открыла.

– Ты же сказала, что это был последний раз, – произнес он. Не вопрос. Констатация. И в голосе – ни капли вины. Просто факт, который он озвучил между нами, как кладут карту на стол.

– Я сказала много вещей, – ответила я и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

Меня зовут Ника Соколова. Мне двадцать шесть, я работаю редактором в небольшом издательстве, читаю книги о границах личности, хожу к терапевту каждую пятницу и умею объяснить любой человеческий самосаботаж с точки зрения психологии привязанности. Я умная, рефлексирующая, местами даже мудрая женщина.

И я только что снова впустила Дэна Ларина в свою квартиру.

Он прошел прямо на кухню, будто никогда и не уходил – три недели назад, хлопнув дверью так, что с полки упала моя любимая кружка. Открыл холодильник. Достал воду без спроса. Отпил прямо из бутылки и посмотрел на меня через стекло дверцы с видом человека, который точно знает, что ему все позволено.

– Есть что поесть? – спросил он.

– Ты пришел поесть?

– Я пришел к тебе. – Пауза. – Поесть тоже не откажусь.

Вот и весь Дэн. В этих двух предложениях – весь он. Ты для него важна, правда важна – но холодильник тоже важен, и он не видит причин выбирать. Зачем выбирать, если можно взять все?

Я поставила чайник. Потому что что-то нужно было делать руками, пока голова решала, как реагировать. За два года я научилась этому фокусу – занять руки, когда разум еще не определился.

– Как ты? – спросил он, садясь на стул. Мой стул, тот, что у окна. Он всегда брал именно этот.

– Прекрасно, – сказала я. – Три недели отличной жизни без тебя.

– Правда? – В уголке его рта мелькнуло что-то. Не улыбка. Что-то похожее на улыбку, если бы улыбки умели причинять боль.

– Правда.

– Ника.

– Дэн.

Так мы и смотрели друг на друга через кухню, через три недели молчания, через все, что между нами было и чего уже не вернуть. Чайник начал гудеть. За окном шел дождь – мелкий, осенний, московский. Где-то внизу гудела машина.

Я первая отвела взгляд. Я всегда первая отводила взгляд.

– Почему ты пришел? – спросила я в стену над плитой.

– Потому что ты не отвечала на звонки.

– Именно поэтому я не отвечала на звонки.

Он помолчал. Я слышала, как он барабанит пальцами по столу – привычка, от которой меня когда-то бросало в дрожь, потому что это значило: он думает, взвешивает, сейчас скажет что-то, от чего у меня перехватит дыхание.

– Я скучал, – произнес он наконец.

Три слова. Простые, как все, что он умел делать: причинять боль просто. Без усилий. Как дышать.

Я повернулась к нему. Он сидел – длинные ноги вытянуты, руки сложены на столе, смотрит исподлобья. Дэн умел смотреть так, что ты чувствовала себя единственной в комнате, в городе, во всем мире. Это было его оружие, и он прекрасно знал, как им пользоваться.

– Дэн, – начала я.

– Я слушаю.

– Это не может продолжаться.

– Что именно?

– Вот это. – Я сделала неопределенный жест рукой. – Все это. Ты уходишь, я говорю себе: стоп, хватит, финал. Три недели проходит – ты возвращаешься, и я снова открываю дверь. Это не отношения, Дэн. Это петля.

Он смотрел на меня. Серьезно, без насмешки – и это было хуже насмешки, потому что когда он был серьезным, у меня екало что-то глубоко в животе.

– Тогда зачем ты открыла дверь? – спросил он тихо.

Вот в этом и было все. В этом вопросе – вся наша история. Он никогда не врал. Он вообще почти не врал – это было почти невыносимо, потому что если бы врал, было бы проще злиться. Но Дэн предпочитал задавать вопросы, на которые ты не хочешь отвечать честно.

Чайник закипел. Я взяла его, чтобы занять руки. Налила кипяток в кружку – машинально, хотя чая я не хотела.

– Я не знаю, – сказала я в конце концов.

– Знаешь.

Я поставила кружку на стол. Посмотрела на него. Он смотрел на меня – и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило горло. Не торжество. Не манипуляция. Что-то сырое, почти настоящее. Что-то, что делало его невыносимо сложным человеком – не просто токсичным, а токсичным и настоящим одновременно.

– Хорошо, – сказала я наконец. – Знаю. Но это не значит, что правильно.

– Нет, – согласился он. – Не значит.

И встал. Обошел стол. Остановился рядом со мной – близко, слишком близко, так что я почувствовала тепло от его куртки и запах: сигареты, дождь, что-то сладкое, что он почему-то всегда носил с собой. Поднял руку и убрал волосы с моего лица – жест такой привычный, что у меня перехватило дыхание.

– Я не прошу ничего, Ника, – произнес он. – Я просто пришел.

– Это и есть проблема.

Но я не отступила. И он это знал. И я знала, что он знает. И вот в этом – в этом молчаливом понимании между нами – и была суть всего, что держало меня здесь дольше, чем следовало.

Той ночью он остался. Утром я проснулась раньше него, смотрела на потолок и думала, что в пятницу мне снова придется сидеть в кресле напротив Марины Игоревны и объяснять, что да, опять. Да, снова. Нет, я не знаю почему. То есть знаю – но это не то знание, которое помогает.

Дэн спал рядом спокойно, как человек, у которого нет ни одного незакрытого вопроса. Я лежала и думала: в чем разница между тем, что болит, и тем, что настоящее?

Тогда я еще не знала ответа. Но что-то внутри меня начинало понимать: он где-то рядом.