Глава 3

Воронов 

Вера стояла на пороге. На ней была та же мужская рубашка, завязанная узлом на талии. Волосы распущены, падали на плечи. В руке — кисть, испачканная синей краской. Она смотрела на меня без удивления. Как будто ждала. 

— Вы, — произнесла она. 

— Я, — ответил я. 

— Дверь хорошая, — она кивнула на бронированную плиту. — Спасибо. Но вы могли просто позвонить. Не обязательно было приезжать лично. 

— Я хотел убедиться, что ты не сбежала, — сказал я, хотя это была ложь. 

Она усмехнулась. Той самой усмешкой, которая меня обезоруживала. 

— Сбежала? Куда? У меня нет денег, нет связей, нет никого. Вы же знаете это. Вы наверняка уже пробили меня по всем базам. 

Я молчал. Она была права. Она всегда была права. Это раздражало. 

— Можно войти? — спросил я. 

Она отступила в сторону. 

— Входите. Только не трогайте холст. Он ещё не высох. 

Я вошёл в квартиру. Здесь ничего не изменилось. Все тот же запах мяты, всё те же книги на полу, всё тот же мольберт с картиной. Но теперь я видел больше. Я замечал детали, которые упустил в первый раз. Чашку с трещиной на столе. Старый плед, аккуратно сложенный на диване. Фотографию на полке — женщина в возрасте, с добрыми глазами. Бабушка. 

— Это она? — спросил я, кивнув на фото. 

Вера проследила за моим взглядом. 

— Да. Бабушка. Она меня вырастила. 

— Соболезную, — сказал я, и это было искренне. 

Вера посмотрела на меня с удивлением. 

— Вы умеете соболезновать? Я думала, такие, как вы, не умеют. 

— Такие, как я? — я поднял бровь. 

— Криминальные авторитеты, — произнесла она спокойно. — Те, кто решает всё силой. Те, кто не знает слова «нет». 

Я усмехнулся. 

— Ты слишком много думаешь о том, кем я являюсь. 

— А вы слишком мало говорите о том, кто вы на самом деле, — парировала она. 

Мы стояли друг напротив друга. Между нами было два метра пространства и двадцать лет разницы в жизненном опыте. Она была чистой, как первый снег. Я был грязным, как сточная канава. И всё же что-то тянуло меня к ней. Что-то, что я не мог объяснить. 

— Зачем вы пришли? — спросила она, и голос ее был серьёзным. — Только честно. 

Я молчал. Я не знал ответа. Я мог бы сказать: «Проверить, как ты». Мог бы сказать: «Ты мне нужна для информации». Мог бы сказать что угодно. Но я не хотел врать. Не ей. 

— Я не знаю, — сказал я наконец. — Я просто хотел тебя увидеть. 

Она посмотрела на меня долгим взглядом. В нём не было страха. Не было жалости. Было что-то другое. Что-то, что я не мог прочитать. 

— Хотите чаю? — спросила она вдруг. 

Я опешил. Чай?! Мне?! Криминальному авторитету?! В квартире, которую я вчера взломал. Это было настолько абсурдно, что я рассмеялся. Впервые за долгое время. Настоящим смехом. 

— Давай, — сказал я. 

Она прошла на кухню. Я остался в комнате. Подошёл к холсту. Картина почти высохла. Ночной лес, луна, костёр. Я смотрел на этот огонёк, и мне казалось, что он горит для меня. Что где-то там, в этом лесу, есть место, где можно спрятаться от всего. От войны. От крови. От себя самого. 

— Нравится? — спросила Вера, входя с двумя кружками. 

— Да, — сказал я честно. — Это… спокойствие. 

Она улыбнулась. Первый раз я видел её улыбку. И это было как удар в грудь. Что-то тёплое, живое, что я давно похоронил в себе, шевельнулось.

— Я рисую то, чего мне не хватает, — сказала она, ставя кружки на стол. — Спокойствие. Тишину. Мир. 

— В твоей жизни этого нет? 

— В моей жизни есть только краски и холсты. Это мой способ убежать от реальности. 

Я взял кружку. Чай был горячий, с мятой. Пахло домом. Я не помнил, когда в последний раз пил чай с мятой. Может, в детстве. Когда мать ещё была жива. 

— Расскажи о себе, — попросил я, садясь на диван. 

Вера села в кресло напротив. Она держала свою кружку двумя руками, как будто грелась. 

— Что рассказать? Я обычная. Родилась в Подмосковье. Родители погибли, когда мне было пятнадцать лет. Жила с бабушкой. Училась. Рисовала. Потом бабушка умерла. Я переехала в Москву. Снимаю эту квартиру. Продаю картины. Иногда беру заказы на портреты. Хватает на жизнь. 

— И всё? 

— А что ещё? — она пожала плечами. 

 — У меня нет богатых покровителей. Нет влиятельных друзей. Нет скелетов в шкафу. Я скучная. 

Я взглянул на неё. Ничем не примечательная. Та самая девушка, что не дрогнула перед авторитетом и заявила: «Вы не тронете меня». Обычная. Она не осознавала, насколько выделялась. Насколько была… наполнена жизнью. 

— Отчего ты меня не страшишься? — вырвалось у меня. Этот вопрос не давал мне покоя с самого начала. 

Вера призадумалась. Отпила чай, затем опустила кружку на стол. 

— Не знаю, — протянула она. — Возможно, потому что я повидала зло. Настоящее. Когда родители погибли, я сидела в машине. Осталась жива. Видела их последние мгновения. И после этого… — она замолчала. — Я перестала бояться смерти. Меня пугает лишь одно: потратить жизнь впустую. Не оставить следа. 

Я молчал. Её фразы резанули меня. Я вспомнил Питер. Как хоронил брата. Как впервые отнял жизнь. Мне было двадцать два. Я не испытывал страха. Просто делал. А спустя годы осознал: страх — не слабость. Это то, что делает нас людьми. 

— Ты крепкая, — произнёс я. 

— Нет, — она качнула головой. — Я просто устала бояться. 

Мы замерли в тишине. Часы отсчитывали секунды. За окном гудела Москва. А в этой тесной квартире было спокойно. Мне вдруг захотелось остаться. Не уходить. Не возвращаться в мир, где всё продаётся. Где нет места мятному чаю и беседам о сути. 

— Мне пора, — сказал я, поднимаясь. Но ноги не слушались. Я замер, глядя на неё. 

— Заходи ещё, — произнесла Вера. — Если появится желание. Я не стану звонить в полицию. 

Я усмехнулся. 

— Я учту это. 

Я вышел и затворил дверь. Стоя на площадке, глядя на бронированную плиту. Слышал её шаги внутри. Звякнула кружка. Скрипнул диван. Обычные звуки. Но для меня — целая симфония. 

Я спустился. Марат ждал меня у машины. 

— Порядок? — спросил он. 

— Да, — ответил я. — Поехали домой. 

Мы ехали по вечернему городу, и я смотрел в окно. Огни. Спешащие люди. А я думал о ней. О девушке в квартире на седьмом этаже. О той, что не боится меня. О той, что напомнила мне, что я тоже человек. 

Я достал телефон и написал Марату: 

«Поставь к ней человека. Круглосуточно. Если что — отвечаешь головой». 

Ответ пришёл мгновенно: 

«Принято». 

Я спрятал телефон. Впервые за долгое время я ощущал… что? Тревогу? Нет. Иное. То, чему не мог дать имя. Возможно, надежду. Возможно, страх. Возможно, давно забытое чувство. 

Я, Арсений Воронов, по прозвищу Ворон, человек, которого боялись тысячи, теперь боялся сам. Боялся, что она станет моей уязвимостью. Боялся, что пострадает из-за меня. Боялся, что я могу её потерять. 

И это было самым пугающим.