Глава 2

Арсений Воронов. Тень у порога. 

Этой ночью я не сомкнул глаз. 

Лежа в собственной спальне, посреди роскошного особняка, где каждая деталь напоминала о богатстве, я уставился в потолок. Дорогая хрустальная люстра — презент от одного из должников, который не сумел вернуть долг наличными и рассчитался антиквариатом. Тогда я решил: «Пойдет». Теперь, глядя на эти стеклянные подвески, я осознал: моя жизнь — точь-в-точь такая же люстра. Внешне сияющая, внутри — абсолютно пустая. 

Телефон на тумбочке завибрировал. Я взял его в руки. Сообщение от Марата: 

*«Дверь поставлена. Укрепленная. Девушка дома. Окна светились до двух часов ночи. Утром выходила за хлебом. Вернулась через двадцать минут. Больше не выходила».* 

Я тихо усмехнулся в темноте. Марат — безупречный исполнитель. Он не задаёт лишних вопросов. Просто выполняет. Если бы я велел ему: «Стой под её окнами три дня без еды», — он бы стоял и голодал. И умер бы на месте, но не покинул бы пост. Такие люди — большая редкость. И я это ценил. Возможно, сильнее, чем когда-либо ему показывал.

Я бросил телефон и сел на край кровати. Часы показывали шесть утра. За окном едва начинало светать. Москва пробуждалась — где-то там, за забором уже шумели дороги, люди спешили на работу, пили утренний кофе, целовали жён, вязли в пробках. Обычная, человеческая жизнь. Жизнь, которую я обменял на нечто другое. На что же? На власть? На капитал? На чужие испуганные глаза? 

Я поднялся, шагнул к окну. В стекле отражался высокий мужчина с тяжелым взглядом и проседью на висках. Сорок три года. Шрам на скуле — наследие чеченской командировки, о которой я никому никогда не рассказывал. Никто не знал, что я там был. Никто не знал, что вернулся оттуда совершенно иным человеком. Тем самым Вороном. 

Я провел ладонью по лицу. Устал. Как же я вымотался. 

Вчерашняя девушка не выходила из головы. Вера. Её имя крутилось у меня в мыслях, словно чужая молитва. Я не мог объяснить себе, почему она не отпускает меня. Она была никем. Свидетельницей. Проблемой, которую следовало устранить. Но когда в памяти всплывали её глаза — серые, чистые, без тени страха — внутри меня что-то переворачивалось. 

Я ненавидел это чувство. 

— Арсений Сергеевич, — раздался голос из-за двери. Это был мой слуга, дворецкий, Николай. Пожилой человек, служивший мне уже десять лет. Он был из «бывших» — в свое время работал на государство, потом стал не нужен и пришёл ко мне. Он знал все мои привычки: какой кофе я люблю, когда мне нужно молчать, а когда — говорить. Он никогда не задавал лишних вопросов. Идеальный слуга. 

— Что? — отозвался я, не оборачиваясь. 

— Завтрак подан. И… — он помедлил мгновение. — Приехал Костя. Говорит, срочно. 

Я вздохнул. Костя. Вчерашняя пощечина, видимо, не дошла до его разума. Или дошла, но он решил, что заслужил разговор. Ладно. Пусть заходит. Мне нужно было куда-то выплеснуть раздражение. А Костя всегда служил удобной грушей для ударов. 

— Пусть подождёт в кабинете, — велел я, направляясь в ванную. 

Ледяная вода хлестнула по телу, смывая остатки сна и навязчивые мысли о девушке. Я стоял под струями, чувствуя, как холод проникает в кожу, в мышцы, в кости. Это помогало. Это возвращало меня в реальность. В мой мир, где сантиментам нет места. 

Я выключил душ, вытерся жёстким полотенцем, натянул черную рубашку и тёмные брюки. Без галстуков. Галстук — это для переговоров. А сегодня у меня был разговор с одним зарвавшимся псом. 

Костя уже ждал в кабинете. Он стоял у окна, переминаясь с ноги на ногу. На лице все ещё читалась обида за вчерашнее. Но он знал правила: если я вызываю — надо приходить и молчать, пока не спросят. 

— Садись, — произнёс я, направляясь к своему столу. 

Костя опустился в кресло напротив. Я сел в свое — массивное, из чёрной кожи, с высокой спинкой. Такое кресло не для отдыха. Такое кресло — чтобы смотреть на людей свысока. 

— Говори, — коротко бросил я. 

— Арсений Сергеевич, — начал он, и голос его задрожал. — Я вчера… я не то имел в виду. Я не хотел… 

— Ближе к сути, — прервал я. 

Костя сглотнул. 

— Мы пробили эту девушку. Веру Тихую. Она действительно художница. Окончила Московское училище. Её работы выставлялись на паре выставок. Ничего выдающегося, но… — он замолчал. 

— Но? — подтолкнул я. 

— Она сирота. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было шестнадцать. Воспитывала её бабушка. Бабушка умерла два года назад. Она осталась одна. Квартира, что вы видели, — съёмная. Снимает у какой-то женщины. Платит вовремя. Никаких связей с криминалом. Никаких мужчин. Вообще ничего. Чистая. 

Я молчал, переваривая услышанное. Сирота. Одна. Талантливая. Живёт в мире, где всем управляют деньги и связи, но сама не имеет ни того, ни другого. Как она выживает? Как не сломалась? В моём мире такие, как она, становятся жертвами. Или любовницами. Или трупами. 

— Что с Медведевым? — спросил я, меняя тему. 

— Он в бегах, — ответил Костя. — После того как мы вчера наведались к нему в квартиру, он понял, что план не сработал. Его люди говорят, что он уехал в Питер. Собирает силы. Готовит ответный ход. 

— Значит, война, — констатировал я ровным голосом. 

— Похоже на то, — кивнул Костя. 

Я откинулся в кресле и посмотрел на него. 

— Что предлагаешь? 

Костя оживился. Он любил такие моменты. Когда я спрашивал его мнение, он чувствовал свою значимость. 

— Нанести удар первыми. Пока он не собрал всех. У нас есть люди в Питере. Мы можем… 

— Замолчи, — оборвал я. Он затих. — Ты думаешь, я буду играть по его правилам? Он хочет, чтобы я рванул за ним в Питер, оставил Москву без присмотра. И тогда он ударит здесь. По моим людям. По моим объектам. По… — я осекся, потому что чуть не сказал «по ней». 

Костя смотрел на меня, ничего не понимая. 

— По кому? — спросил он. 

— Ни по кому, — отрезал я. — Мы не едем в Питер. Мы остаёмся здесь. И готовимся. Медведев думает, что я импульсивный. Что я брошусь за ним. Он ошибается. Я буду ждать. И когда он сунется в Москву — я его встречу. 

Костя кивнул, хотя я видел, что он не согласен. Он хотел крови. Он жаждал экшена. Но я не собирался давать ему то, что он хотел. Война — это не про эмоции. Это про холодный расчет. А мой расчет говорил: сейчас не время. 

— Свободен, — сказал я. 

Костя встал, направился к двери, но на пороге обернулся. 

— Арсений Сергеевич, а что с той девушкой? С художницей? Она же свидетель. 

— Она не свидетель, — произнёс я. — Она жертва обстоятельств. И она под моей защитой. Если кто-то из наших тронет её — я лично оторву голову. Понял? 

Костя побледнел. 

— Понял, — выдавил он и вышел. 

Я остался один. В кабинете было тихо. Только часы на стене тикали, отсчитывая время. Я посмотрел на свой телефон. Сообщений от Марата не было. Значит, все спокойно. Девушка дома. 

Я поймал себя на мысли, что хочу позвонить. Просто услышать её голос. Убедиться, что с ней все в порядке. Но я не стал. Потому что это было бы слабостью. А слабостей у меня быть не могло. 

День тянулся в привычной рутине. Встречи с людьми, которые приносили мне деньги. Разговоры с юристами, которые пытались легализовать то, что легализовать было невозможно. Обед, который я не чувствовал на вкус. Всё это было знакомым, механическим. Я делал это двадцать лет. Я умел это делать с закрытыми глазами. 

Но все это время в голове у меня сидела она. Вера. Её глаза. Её голос. Её слова: *«Вы же не убьёте меня»*. И я понимал, что не могу перестать думать о ней. Это было похоже на болезнь. На наваждение. 

К вечеру я не выдержал. 

— Марат, — сказал я в трубку. — Я еду к ней. 

— Понял, — ответил он. — Буду у подъезда.

Я сел в машину и поехал. Вечерняя Москва — это отдельный мир. Огни, пробки, спешащие люди. Я смотрел на них через тонированное стекло и думал: они не знают, кто я. Они не знают, что рядом с ними едет человек, который решал судьбы. Который убивал. Который выживал. И который сейчас едет к девушке, которая не боится его.

Это было странно. Я ехал к ней не по делу. Не для того, чтобы получить информацию. Не для того, чтобы решить проблему. Я ехал просто потому, что хотел ее увидеть. И это пугало меня больше, чем любой конкурент.

Я припарковался у знакомого подъезда. Марат стоял на углу, как статуя. Он кивнул мне. Я поднялся на седьмой этаж. Новая дверь — бронированная, с кодовым замком — блестела в свете тусклой лампочки. Я нажал на звонок.

Через минуту дверь открылась.