Глава 2. Профессор и гитара

Сначала я решила, что мне снится.

Потом поняла, что нет — звук был слишком настоящим, тихим и каким-то уютным, как будто человек играл для себя, не для аудитории. Перебирал аккорды медленно, с паузами, иногда возвращался к началу мелодии и пробовал снова. Эм, Соль, Ре, снова Эм. Что-то грустное и незаконченное.

Я лежала в темноте и слушала.

В голове крутилось то, что я видела на экране телефона. «Соскучилась». Сердечко. Восемь месяцев, пока мы делали ремонт на кухне, пока я выбирала скатерти и он говорил, что ему всё равно — клетка или полоска. Восемь месяцев, пока он дарил мне цветы на день рождения и мы обсуждали список гостей на свадьбу.

Гитара взяла неожиданный аккорд — светлый, не похожий на остальные — и снова вернулась к грустному.

Я встала. Налила себе воды, выпила стоя у окна. На улице было темно и тихо, только редкие машины и мокрые тротуары. Питер в ноябре — это почти всегда мокрые тротуары.

Утром Лена рассказала про соседа.

— Это Артём, — сказала она, намазывая хлеб маслом с таким видом, будто говорит о погоде. — Из сорок третьей. Он всегда так. Ночью играет, когда не спится.

— Это нормально? Никто не жалуется?

— Негромко же. И потом... — она пожала плечом, — у нас старые стены. Ты просто близко к ним спала. Он хороший, не бойся.

— Я не боюсь.

— Маш. — Лена посмотрела на меня поверх кружки. — Ты ешь. Просто ешь, ладно? Про Диму потом.

Я ела. Потом долго смотрела в окно, в серое питерское небо, и думала, что надо бы написать маме, но не знала, что именно. «Мам, свадьбы не будет» — и дальше объяснять, объяснять, выслушивать её «я же говорила» и «таких мужчин не бывает», хотя она никогда этого не говорила и такие мужчины, выходит, бывают.

Телефон я включила только в полдень. Двадцать три сообщения от Димы. Два от мамы — просто «как дела?», она ещё не знала. Одно от незнакомого номера: «Привет, это Карина, мы с Дмитрием...»

Я заблокировала. Оба номера.

Днём Лена потащила меня в магазин, потому что в холодильнике был только сыр и просроченный йогурт, и именно в подъезде, когда мы уже нажали кнопку лифта, дверь сорок третьей открылась.

Он был высоким. Выше, чем я ожидала почему-то — хотя я вообще ничего не ожидала. Тёмные волосы, немного растрёпанные, джинсы и серый свитер. На руках — мозоли от гитарных струн, я это заметила, потому что он держал коробку с чем-то тяжёлым и придерживал дверь локтем одновременно.

— О, Лена, — сказал он. Голос у него был низкий и немного хриплый, будто только проснулся. — Привет.

— Артём, привет. — Лена кивнула на меня. — Это Маша, моя подруга. Будет у меня жить.

Он посмотрел на меня. Коротко, спокойно, без того оценивающего прищура, который бывает у мужчин, когда смотрят на женщин. Просто посмотрел и кивнул:

— Артём. Добро пожаловать.

— Маша, — сказала я.

— Слышал. — Уголок рта чуть дрогнул — не улыбка, но почти. — Ты хорошо спала?

Я открыла рот. Закрыла.

— Я тебя разбудил, — сказал он. Не спросил — констатировал, спокойно и без извинений в голосе, что было немного раздражающим. — Прости. Обычно тише выхожу.

— Не страшно, — ответила я.

Лифт приехал. Мы вошли, Артём со своей коробкой — нет, пошёл по лестнице, кивнув нам на прощание.

— Он нормальный, — сказала Лена, когда двери закрылись. — Просто немного... свой.

— Что значит «свой»?

— Ну. — Она задумалась. — Сам по себе. Не лезет. Но если надо — поможет. Он мне однажды холодильник с лестничной клетки затащил. Просто так, я даже не просила, увидел — и затащил.

Я кивнула. Подумала про «прости» без извинений в голосе. Про то, что он сказал «слышал», когда я назвала своё имя. Это было немного дерзко. Или нет — просто честно.

Вечером, когда Лена уснула, я сидела на кухне с ноутбуком и делала вид, что читаю. На самом деле смотрела в стену и думала про платья. Про то, что моя мама успела рассказать о помолвке всем своим подругам, и теперь мне надо будет как-то это объяснять. Про то, что у нас в той квартире осталась моя любимая кружка с лисой, и я её, скорее всего, никогда не заберу.

В час ночи за стеной снова зазвучала гитара.

На этот раз другая мелодия — более быстрая, с какой-то злостью внутри. Он играл не для красоты, понялa я. Он играл, чтобы выговориться. Чтобы сказать что-то, что не говорится словами.

Я понимала это лучше, чем хотела бы.

А потом снаружи, с балкона, послышался звук — тихое, недовольное попискивание. Совершенно не вписывающееся ни в какой музыкальный контекст.

Я не удержалась. Открыла балконную дверь и выглянула.

На соседнем балконе, разделённым с нашим только декоративной решёткой, стоял Артём с гитарой. А у его ног в картонной коробке с проделанными дырками сидел ёж и смотрел на меня так, будто я помешала важному разговору.

— Это Профессор, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Он не любит, когда я беру ля-бемоль.

Я засмеялась. Неожиданно для себя — громко и немного неловко, прямо в ноябрьскую темноту.

Артём обернулся. Посмотрел на меня. И на этот раз это точно была улыбка.

— Иди сюда, — сказал он. — Тут есть плед.