Глава 2. Профессор и гитара

Сначала я решила, что мне снится.

Потом поняла, что нет – звук был слишком настоящим, тихим и каким-то уютным, как будто человек играл для себя, не для аудитории. Перебирал аккорды медленно, с паузами, иногда возвращался к началу мелодии и пробовал снова. Эм, Соль, Ре, снова Эм. Что-то грустное и незаконченное.

Я лежала в темноте и слушала.

В голове крутилось то, что я видела на экране телефона. «Соскучилась». Сердечко. Восемь месяцев, пока мы делали ремонт на кухне, пока я выбирала скатерти и он говорил, что ему все равно – клетка или полоска. Восемь месяцев, пока он дарил мне цветы на день рождения и мы обсуждали список гостей на свадьбу.

Гитара взяла неожиданный аккорд – светлый, не похожий на остальные – и снова вернулась к грустному.

Я встала. Налила себе воды, выпила стоя у окна. На улице было темно и тихо, только редкие машины и мокрые тротуары. Питер в ноябре – это почти всегда мокрые тротуары.

Утром Лена рассказала про соседа.

– Это Артем, – сказала она, намазывая хлеб маслом с таким видом, будто говорит о погоде. – Из сорок третьей. Он всегда так. Ночью играет, когда не спится.

– Это нормально? Никто не жалуется?

– Негромко же. И потом... – она пожала плечом, – у нас старые стены. Ты просто близко к ним спала. Он хороший, не бойся.

– Я не боюсь.

– Маш. – Лена посмотрела на меня поверх кружки. – Ты ешь. Просто ешь, ладно? Про Диму потом.

Я ела. Потом долго смотрела в окно, в серое питерское небо, и думала, что надо бы написать маме, но не знала, что именно. «Мам, свадьбы не будет» – и дальше объяснять, объяснять, выслушивать ее «я же говорила» и «таких мужчин не бывает», хотя она никогда этого не говорила и такие мужчины, выходит, бывают.

Телефон я включила только в полдень. Двадцать три сообщения от Димы. Два от мамы – просто «как дела?», она еще не знала. Одно от незнакомого номера: «Привет, это Карина, мы с Дмитрием...»

Я заблокировала. Оба номера.

Днем Лена потащила меня в магазин, потому что в холодильнике был только сыр и просроченный йогурт, и именно в подъезде, когда мы уже нажали кнопку лифта, дверь сорок третьей открылась.

Он был высоким. Выше, чем я ожидала почему-то – хотя я вообще ничего не ожидала. Темные волосы, немного растрепанные, джинсы и серый свитер. На руках – мозоли от гитарных струн, я это заметила, потому что он держал коробку с чем-то тяжелым и придерживал дверь локтем одновременно.

– О, Лена, – сказал он. Голос у него был низкий и немного хриплый, будто только проснулся. – Привет.

– Артем, привет. – Лена кивнула на меня. – Это Маша, моя подруга. Будет у меня жить.

Он посмотрел на меня. Коротко, спокойно, без того оценивающего прищура, который бывает у мужчин, когда смотрят на женщин. Просто посмотрел и кивнул:

– Артем. Добро пожаловать.

– Маша, – сказала я.

– Слышал. – Уголок рта чуть дрогнул – не улыбка, но почти. – Ты хорошо спала?

Я открыла рот. Закрыла.

– Я тебя разбудил, – сказал он. Не спросил – констатировал, спокойно и без извинений в голосе, что было немного раздражающим. – Прости. Обычно тише выхожу.

– Не страшно, – ответила я.

Лифт приехал. Мы вошли, Артем со своей коробкой – нет, пошел по лестнице, кивнув нам на прощание.

– Он нормальный, – сказала Лена, когда двери закрылись. – Просто немного... свой.

– Что значит «свой»?

– Ну. – Она задумалась. – Сам по себе. Не лезет. Но если надо – поможет. Он мне однажды холодильник с лестничной клетки затащил. Просто так, я даже не просила, увидел – и затащил.

Я кивнула. Подумала про «прости» без извинений в голосе. Про то, что он сказал «слышал», когда я назвала свое имя. Это было немного дерзко. Или нет – просто честно.

Вечером, когда Лена уснула, я сидела на кухне с ноутбуком и делала вид, что читаю. На самом деле смотрела в стену и думала про платья. Про то, что моя мама успела рассказать о помолвке всем своим подругам, и теперь мне надо будет как-то это объяснять. Про то, что у нас в той квартире осталась моя любимая кружка с лисой, и я ее, скорее всего, никогда не заберу.

В час ночи за стеной снова зазвучала гитара.

На этот раз другая мелодия – более быстрая, с какой-то злостью внутри. Он играл не для красоты, понялa я. Он играл, чтобы выговориться. Чтобы сказать что-то, что не говорится словами.

Я понимала это лучше, чем хотела бы.

А потом снаружи, с балкона, послышался звук – тихое, недовольное попискивание. Совершенно не вписывающееся ни в какой музыкальный контекст.

Я не удержалась. Открыла балконную дверь и выглянула.

На соседнем балконе, разделенным с нашим только декоративной решеткой, стоял Артем с гитарой. А у его ног в картонной коробке с проделанными дырками сидел еж и смотрел на меня так, будто я помешала важному разговору.

– Это Профессор, – сказал Артем, не оборачиваясь. – Он не любит, когда я беру ля-бемоль.

Я засмеялась. Неожиданно для себя – громко и немного неловко, прямо в ноябрьскую темноту.

Артем обернулся. Посмотрел на меня. И на этот раз это точно была улыбка.

– Иди сюда, – сказал он. – Тут есть плед.