Глава 3. Семья Северских

Прием начинается в семь вечера, но уже в шесть тридцать я стою у зеркала в гостевой комнате квартиры Кирилла в платье, которое он прислал курьером вчера утром с запиской: «Размер ваш. Если не подходит – скажите».

Платье подошло. И это меня раздражает.

Темно-синее, с открытыми плечами, длиной до колена. Простое, дорогое, идеально сидит. Курьер привез также серьги – небольшие бриллиантовые капли – и туфли точно моего размера на удобном каблуке.

Он все просчитал. Каждую деталь. Это должно раздражать. Это раздражает.

– Готовы? – Кирилл появляется в дверях. Смокинг, белая рубашка, никакого галстука. Выглядит так, будто родился в этой одежде.

– Почти, – говорю я, застегивая серьгу.

Он входит. Останавливается за моей спиной, смотрит в зеркало – на меня. Я встречаю его взгляд в отражении и не успеваю его интерпретировать.

– Серьги не те, – говорит он.

– Что?

– Ваши, – кивает он на мои уши. – Маленькие золотые колечки. Оставьте их. Бриллианты для вас неестественны.

Я смотрю на него в зеркале.

– Вы разбираетесь в серьгах?

– Я разбираюсь в том, что выглядит настоящим. – Он отступает. – Едем.

Особняк в Барвихе, где живет Надежда Северская, это, наверное, то, что архитекторы называют «сдержанной роскошью». Три этажа светлого камня, регулярный сад с подстриженными кустами, фонтан перед входом. Все чистое, симметричное, немного холодное.

Как его владелица.

Надежда Северская встречает нас в холле. Она небольшого роста, с идеально уложенными светлыми волосами и такими же серыми глазами, как у сына, только холоднее. Платье цвета слоновой кости, жемчужное колье. Она смотрит на меня так, как смотрят на контракт перед подписанием: внимательно, методично, без эмоций.

– Мама, – говорит Кирилл.

– Кирилл. – Пауза. – И это, значит, Анна.

Не вопрос. Утверждение. Она все знает и уже решила, что думать. Вопрос только в том, что именно она решила.

– Здравствуйте, – говорю я. Улыбаюсь – не широко, не угодливо. Спокойно. – С днем рождения. Кирилл говорил о вас.

– Что именно? – спрашивает она.

– Что вы единственный человек, которого он не может переспорить.

Секундная пауза. Потом что-то меняется в ее взгляде – совсем чуть-чуть.

– Это правда, – говорит она. – Проходите.

Я чувствую легкое прикосновение к спине – рука Кирилла, едва заметная, направляющая. Поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня с чем-то, что мне хочется назвать одобрением, но скорее всего это просто деловая оценка.

Гости уже собрались – человек сорок, наверное. Разговоры вполголоса, кристально чистые бокалы, запах свежих цветов и очень дорогого парфюма. Я чувствую взгляды – незаметные, боковые, оценивающие. Невеста Кирилла Северского. Интересно.

– Улыбайтесь, – говорит он тихо, почти в ухо. – Не так широко. Как будто вам здесь немного скучно, но вы вежливы.

– Именно так я себя и чувствую, – отвечаю я.

– Тогда не притворяйтесь. Это лучше всего.

Артем Северский появляется через полчаса. Младший брат – хотя он выглядит старше. Широкоплечий, светловолосый, с располагающей улыбкой и глазами, которые не улыбаются. Рядом с ним жена – красивая, усталая, с фиксированной улыбкой светской дамы.

– Брат, – говорит Артем, пожимая Кириллу руку. Крепко – я вижу, как у обоих напрягаются мышцы предплечья. – Познакомишь?

– Анна. – Кирилл кладет руку на мое плечо. – Моя невеста.

– Слышал. – Артем смотрит на меня. У него отличная улыбка – широкая, теплая. Абсолютно ненастоящая. – Приятно познакомиться, Анна. Кирилл никогда нас не баловал знакомством со своими подругами.

– Тем более ценно, – говорю я.

– Кем вы работаете?

– Аспирантка МГУ. Философский факультет.

– Философия. – Он тянет это слово немного дольше, чем нужно. – Романтично. И как давно вы с Кириллом?

– Полгода, – говорю я.

– И он ни разу не упоминал о вас, – говорит Артем. Все еще улыбается. – Скромный.

– Или просто не считал нужным делиться, – говорит Кирилл.

Короткий взгляд между братьями. Там что-то есть – что-то давнее, острое, как незаживший порез. Артем первым отводит взгляд.

– Ну что ж. Рад за вас обоих, – говорит он и уходит.

Ужин сервируют в большом зале. Я сижу рядом с Кириллом, напротив нас – Надежда Северская. Она почти не ест. Только смотрит. Задает вопросы – маме, образованию, диссертации – точные, как скальпель. Я отвечаю честно там, где могу, и аккуратно там, где нельзя.

Под столом Кирилл находит мою руку. Просто берет – спокойно, будто так и надо. Я не дергаюсь. Наши пальцы переплетаются, и это удивительно естественно для двух людей, которые познакомились три дня назад.

– Анна, – говорит Надежда в какой-то момент, когда разговор на секунду замирает. – Скажите мне. – Пауза. – Вы любите моего сына?

Тишина. Не полная – вокруг продолжают звенеть приборы, разговоры – но в нашем маленьком пузыре у этого стола наступает тишина.

Я смотрю на нее. Потом перевожу взгляд на Кирилла.

Он смотрит на меня. В его серых глазах – ничего. Абсолютно ничего. Он ждет.

У меня есть заготовленный ответ. Мы его обсуждали. «Мы не торопимся с такими словами. Но я очень дорожу нашими отношениями». Что-то в этом роде.

Но Надежда Северская смотрит на меня своими серыми глазами, такими же, как у сына, и я вдруг понимаю, что заготовленный ответ она распознает за секунду.

Поэтому я говорю правду. Не всю – но часть.

– Я не знаю, – говорю я. – Мне кажется, что для честного ответа на этот вопрос нужно время. И я не из тех людей, которые говорят «люблю», пока не уверены в этом слове.

Пауза.

– Первый честный ответ за этот вечер, – говорит Надежда Северская. И, кажется, почти улыбается.

Рука Кирилла под столом сжимает мою чуть крепче. Я не знаю, что это значит. Не знаю, что он думает. Не знаю, правильно ли я поступила.

Но ужин проходит. Гости расходятся. Мы едем обратно в Москву в молчании, которое не такое пустое, каким должно быть.

Уже у лифта, когда я собираюсь уехать на такси, он говорит:

– Вы справились.

– Я знаю, – говорю я.

– Мать редко одобряет людей.

– Она не одобрила меня. Она просто не отвергла.

Он смотрит на меня секунду.

– Вы внимательны, – говорит он.

– Философы умеют наблюдать.

Лифт приходит. Я захожу. Нажимаю кнопку. Двери начинают закрываться.

– Анна, – говорит он.

Я поднимаю взгляд.

– Что вы имели в виду? – спрашивает он. – Когда говорили маме, что не знаете.

Двери закрываются. Я успеваю увидеть его лицо в последнюю секунду – и впервые за три дня оно не спокойное. Что-то в нем – тревожное, почти живое.

Лифт едет вниз.

Я стою и думаю: что я имела в виду?

И понимаю, что не знаю ответа. И это – самое страшное из всего, что случилось за этот вечер.