Глава 3. Семья Северских

Приём начинается в семь вечера, но уже в шесть тридцать я стою у зеркала в гостевой комнате квартиры Кирилла в платье, которое он прислал курьером вчера утром с запиской: «Размер ваш. Если не подходит — скажите».

Платье подошло. И это меня раздражает.

Тёмно-синее, с открытыми плечами, длиной до колена. Простое, дорогое, идеально сидит. Курьер привёз также серьги — небольшие бриллиантовые капли — и туфли точно моего размера на удобном каблуке.

Он всё просчитал. Каждую деталь. Это должно раздражать. Это раздражает.

— Готовы? — Кирилл появляется в дверях. Смокинг, белая рубашка, никакого галстука. Выглядит так, будто родился в этой одежде.

— Почти, — говорю я, застёгивая серьгу.

Он входит. Останавливается за моей спиной, смотрит в зеркало — на меня. Я встречаю его взгляд в отражении и не успеваю его интерпретировать.

— Серьги не те, — говорит он.

— Что?

— Ваши, — кивает он на мои уши. — Маленькие золотые колечки. Оставьте их. Бриллианты для вас неестественны.

Я смотрю на него в зеркале.

— Вы разбираетесь в серьгах?

— Я разбираюсь в том, что выглядит настоящим. — Он отступает. — Едем.

Особняк в Барвихе, где живёт Надежда Северская, это, наверное, то, что архитекторы называют «сдержанной роскошью». Три этажа светлого камня, регулярный сад с подстриженными кустами, фонтан перед входом. Всё чистое, симметричное, немного холодное.

Как его владелица.

Надежда Северская встречает нас в холле. Она небольшого роста, с идеально уложенными светлыми волосами и такими же серыми глазами, как у сына, только холоднее. Платье цвета слоновой кости, жемчужное колье. Она смотрит на меня так, как смотрят на контракт перед подписанием: внимательно, методично, без эмоций.

— Мама, — говорит Кирилл.

— Кирилл. — Пауза. — И это, значит, Анна.

Не вопрос. Утверждение. Она всё знает и уже решила, что думать. Вопрос только в том, что именно она решила.

— Здравствуйте, — говорю я. Улыбаюсь — не широко, не угодливо. Спокойно. — С днём рождения. Кирилл говорил о вас.

— Что именно? — спрашивает она.

— Что вы единственный человек, которого он не может переспорить.

Секундная пауза. Потом что-то меняется в её взгляде — совсем чуть-чуть.

— Это правда, — говорит она. — Проходите.

Я чувствую лёгкое прикосновение к спине — рука Кирилла, едва заметная, направляющая. Поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Он смотрит на меня с чем-то, что мне хочется назвать одобрением, но скорее всего это просто деловая оценка.

Гости уже собрались — человек сорок, наверное. Разговоры вполголоса, кристально чистые бокалы, запах свежих цветов и очень дорогого парфюма. Я чувствую взгляды — незаметные, боковые, оценивающие. Невеста Кирилла Северского. Интересно.

— Улыбайтесь, — говорит он тихо, почти в ухо. — Не так широко. Как будто вам здесь немного скучно, но вы вежливы.

— Именно так я себя и чувствую, — отвечаю я.

— Тогда не притворяйтесь. Это лучше всего.

Артём Северский появляется через полчаса. Младший брат — хотя он выглядит старше. Широкоплечий, светловолосый, с располагающей улыбкой и глазами, которые не улыбаются. Рядом с ним жена — красивая, усталая, с фиксированной улыбкой светской дамы.

— Брат, — говорит Артём, пожимая Кириллу руку. Крепко — я вижу, как у обоих напрягаются мышцы предплечья. — Познакомишь?

— Анна. — Кирилл кладёт руку на моё плечо. — Моя невеста.

— Слышал. — Артём смотрит на меня. У него отличная улыбка — широкая, тёплая. Абсолютно ненастоящая. — Приятно познакомиться, Анна. Кирилл никогда нас не баловал знакомством со своими подругами.

— Тем более ценно, — говорю я.

— Кем вы работаете?

— Аспирантка МГУ. Философский факультет.

— Философия. — Он тянет это слово немного дольше, чем нужно. — Романтично. И как давно вы с Кириллом?

— Полгода, — говорю я.

— И он ни разу не упоминал о вас, — говорит Артём. Всё ещё улыбается. — Скромный.

— Или просто не считал нужным делиться, — говорит Кирилл.

Короткий взгляд между братьями. Там что-то есть — что-то давнее, острое, как незаживший порез. Артём первым отводит взгляд.

— Ну что ж. Рад за вас обоих, — говорит он и уходит.

Ужин сервируют в большом зале. Я сижу рядом с Кириллом, напротив нас — Надежда Северская. Она почти не ест. Только смотрит. Задаёт вопросы — маме, образованию, диссертации — точные, как скальпель. Я отвечаю честно там, где могу, и аккуратно там, где нельзя.

Под столом Кирилл находит мою руку. Просто берёт — спокойно, будто так и надо. Я не дёргаюсь. Наши пальцы переплетаются, и это удивительно естественно для двух людей, которые познакомились три дня назад.

— Анна, — говорит Надежда в какой-то момент, когда разговор на секунду замирает. — Скажите мне. — Пауза. — Вы любите моего сына?

Тишина. Не полная — вокруг продолжают звенеть приборы, разговоры — но в нашем маленьком пузыре у этого стола наступает тишина.

Я смотрю на неё. Потом перевожу взгляд на Кирилла.

Он смотрит на меня. В его серых глазах — ничего. Абсолютно ничего. Он ждёт.

У меня есть заготовленный ответ. Мы его обсуждали. «Мы не торопимся с такими словами. Но я очень дорожу нашими отношениями». Что-то в этом роде.

Но Надежда Северская смотрит на меня своими серыми глазами, такими же, как у сына, и я вдруг понимаю, что заготовленный ответ она распознает за секунду.

Поэтому я говорю правду. Не всю — но часть.

— Я не знаю, — говорю я. — Мне кажется, что для честного ответа на этот вопрос нужно время. И я не из тех людей, которые говорят «люблю», пока не уверены в этом слове.

Пауза.

— Первый честный ответ за этот вечер, — говорит Надежда Северская. И, кажется, почти улыбается.

Рука Кирилла под столом сжимает мою чуть крепче. Я не знаю, что это значит. Не знаю, что он думает. Не знаю, правильно ли я поступила.

Но ужин проходит. Гости расходятся. Мы едем обратно в Москву в молчании, которое не такое пустое, каким должно быть.

Уже у лифта, когда я собираюсь уехать на такси, он говорит:

— Вы справились.

— Я знаю, — говорю я.

— Мать редко одобряет людей.

— Она не одобрила меня. Она просто не отвергла.

Он смотрит на меня секунду.

— Вы внимательны, — говорит он.

— Философы умеют наблюдать.

Лифт приходит. Я захожу. Нажимаю кнопку. Двери начинают закрываться.

— Анна, — говорит он.

Я поднимаю взгляд.

— Что вы имели в виду? — спрашивает он. — Когда говорили маме, что не знаете.

Двери закрываются. Я успеваю увидеть его лицо в последнюю секунду — и впервые за три дня оно не спокойное. Что-то в нём — тревожное, почти живое.

Лифт едет вниз.

Я стою и думаю: что я имела в виду?

И понимаю, что не знаю ответа. И это — самое страшное из всего, что случилось за этот вечер.