Глава 2. Репетиция близости

Кирилл живёт в пентхаусе на Патриарших прудах. Разумеется.

Я стою в лифте, который поднимается так плавно, что не чувствуешь движения, и смотрю на своё отражение в зеркальной панели. Волосы убраны в пучок. Платье — чёрное, купленное четыре года назад на распродаже, но оно хорошее, классическое. Я держу в руках папку с копиями документов, которые мне прислали вчера вечером: контракт, легенда нашего знакомства, список семьи Северских с кратким описанием каждого.

Последний пункт я читала дважды.

Отец — Виктор Северский, семьдесят два года, основатель холдинга, инсульт два года назад, сейчас частично восстановился, живёт в загородном доме. Мать — Надежда Северская, шестьдесят восемь лет, меценат, председатель попечительского совета трёх благотворительных фондов, острый ум, не прощает слабости. Брат — Артём Северский, тридцать один год, совладелец холдинга, женат, двое детей, с Кириллом отношения «сложные».

Что значит «сложные» — контракт не уточнял.

Лифт открывается прямо в квартиру. Не в коридор — в квартиру, на площадку перед дверью, которой нет. Просто высокий арочный проём и свет внутри.

— Пришли, — говорит Кирилл.

Он стоит в нескольких метрах. Без пиджака, без галстука, в тёмных брюках и светлой рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. В руке — бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное.

Квартира за его спиной — это что-то. Потолки, наверное, четыре метра. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми вечерняя Москва горит огнями. Минимализм, тёмное дерево, серый камень, никаких лишних вещей. Только книги — их много, целая стена стеллажей.

Я невольно на них смотрю. Художественная литература, философия, история. Корешки потрёпанные — их читали, не ставили для декора.

— Удивлены? — спрашивает Кирилл.

— Нет, — говорю я. Вру.

Уголок его рта снова делает это движение.

— Садитесь. Нам нужно проработать легенду.

Мы садимся за кухонный стол — большой, из тёмного мрамора. Он ставит передо мной кофе — я не просила, он просто ставит, и я замечаю, что кофе именно такой, как я пью: крепкий, без сахара, с небольшим количеством молока. Откуда он знает? В анкете, которую мне прислали, был вопрос о предпочтениях — я отвечала честно. Но всё равно странно.

— Итак, — говорит он, раскрывая ноутбук. — Мы познакомились шесть месяцев назад на благотворительном вечере фонда «Просвет». Вы были там как волонтёр. Я — как спонсор.

— Хорошо.

— Три месяца дружили. Потом я сделал предложение.

— Романтично.

— Это не должно быть романтично. Это должно быть убедительно. — Он смотрит на меня. — Моя мать романтике не верит. Она верит деталям.

— Каким деталям?

— Как вы смотрите на меня. Как касаетесь. Как реагируете, когда я что-то говорю. — Он говорит это деловым тоном, как будто обсуждает логистику. — Нам нужно порепетировать.

— Репетировать что именно?

— Близость.

Пауза. Я поднимаю на него взгляд.

— Это входит в контракт? — спрашиваю я.

— Физический контакт на публике, — уточняет он, и в его голосе звучит что-то похожее на раздражение. — Поцелуи для фотографов. Прикосновения, которые выглядят естественно. Влюблённая пара не держится как незнакомцы.

— Понятно.

— Встаньте.

Я встаю. Он тоже встаёт, обходит стол. Становится в метре от меня. Смотрит.

— Проблема, — говорит он.

— Какая?

— Вы стоите как на экзамене. Плечи подняты, подбородок чуть задран, руки сжаты. Если я к вам прикоснусь — вы дёрнетесь.

— Не дёрнусь.

— Дёрнетесь. Хотите проверить?

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом медленно поднимает руку и кладёт ладонь на мою талию.

Я не дёргаюсь. Я замираю. Это хуже.

— Видите? — говорит он.

— Вы стоите слишком близко.

— На приёме я буду стоять ещё ближе. — Но он не убирает руку. Просто держит — легко, почти не касаясь. — Расслабьтесь, Анна.

— Легко сказать.

— Попробуйте думать о чём-то другом.

— О чём именно?

— Не знаю. О философии. О вашей диссертации.

Я смотрю на него снизу вверх — он выше меня на голову, наверное. Замечаю, что у него тёмная щетина, которой не было вчера. Замечаю запах — что-то древесное, сдержанное, не похожее на обычные духи мажоров, которые пахнут так, будто хотят, чтобы их учуяли из другой комнаты.

— О чём ваша диссертация? — спрашивает он.

Вопрос застаёт меня врасплох.

— О концепции подлинного существования у Хайдеггера, — говорю я. — Бытие-к-смерти и аутентичность.

— Интересно.

— Вы читали Хайдеггера?

— «Бытие и время». Трижды. Первые два раза ничего не понял.

Я смотрю на него. Что-то во мне меняется — немного, чуть-чуть. Плечи опускаются.

— На третий понял? — спрашиваю я.

— На третий понял, что, может быть, именно в непонимании и есть смысл.

Я почти улыбаюсь. Почти.

— Вот видите, — говорит он тихо. — Лучше.

Только тогда я замечаю, что его рука на моей талии стала чуть тяжелее. Что расстояние между нами как-то незаметно сократилось. Что я смотрю на него иначе, чем смотрела пять минут назад.

Я делаю шаг назад.

— Хорошо, — говорю я. — Думаю, я понимаю принцип.

Он молча возвращается к столу. Берёт бокал с виски.

— Теперь поцелуи, — говорит он, как будто ничего не было.

— Что?

— Нам нужно будет целоваться на публике. Для фотографов. Если это будет выглядеть деревянно — всё провалится. Моя мать видит людей насквозь.

— Вы хотите сейчас... — Я смотрю на него. — Репетировать поцелуи?

— Только если вы не против.

Долгая пауза.

— Нет, — говорю я наконец. — Не против. Это контракт.

Он ставит бокал. Снова подходит. Останавливается совсем близко. Смотрит — серьёзно, без флирта, без игры. Это почему-то хуже, чем если бы он улыбался.

— Готовы? — спрашивает он.

— Да.

Он наклоняется. Пауза — секунда, меньше, — и его губы касаются моих. Это лёгкий поцелуй, почти невесомый, такой, какой бывает у людей, привыкших друг к другу настолько, что нежность стала рефлексом. Но именно это — эта привычность, эта лёгкость, — отчего-то выбивает почву у меня из-под ног.

Он отстраняется. Смотрит на меня.

— Достаточно убедительно, — говорит он.

— Для кого? — спрашиваю я. Голос звучит ровно. Я этому рада.

— Для фотографов, — отвечает он и снова берёт бокал.

Я смотрю на его спину. На книги за стеклом. На ночную Москву в окне.

Три месяца, говорю я себе. Просто три месяца.

Но что-то внутри меня уже начинает тихо, почти неслышно врать мне в ответ.