Глава 2. Репетиция близости
Кирилл живет в пентхаусе на Патриарших прудах. Разумеется.
Я стою в лифте, который поднимается так плавно, что не чувствуешь движения, и смотрю на свое отражение в зеркальной панели. Волосы убраны в пучок. Платье – черное, купленное четыре года назад на распродаже, но оно хорошее, классическое. Я держу в руках папку с копиями документов, которые мне прислали вчера вечером: контракт, легенда нашего знакомства, список семьи Северских с кратким описанием каждого.
Последний пункт я читала дважды.
Отец – Виктор Северский, семьдесят два года, основатель холдинга, инсульт два года назад, сейчас частично восстановился, живет в загородном доме. Мать – Надежда Северская, шестьдесят восемь лет, меценат, председатель попечительского совета трех благотворительных фондов, острый ум, не прощает слабости. Брат – Артем Северский, тридцать один год, совладелец холдинга, женат, двое детей, с Кириллом отношения «сложные».
Что значит «сложные» – контракт не уточнял.
Лифт открывается прямо в квартиру. Не в коридор – в квартиру, на площадку перед дверью, которой нет. Просто высокий арочный проем и свет внутри.
– Пришли, – говорит Кирилл.
Он стоит в нескольких метрах. Без пиджака, без галстука, в темных брюках и светлой рубашке, расстегнутой на верхнюю пуговицу. В руке – бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное.
Квартира за его спиной – это что-то. Потолки, наверное, четыре метра. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми вечерняя Москва горит огнями. Минимализм, темное дерево, серый камень, никаких лишних вещей. Только книги – их много, целая стена стеллажей.
Я невольно на них смотрю. Художественная литература, философия, история. Корешки потрепанные – их читали, не ставили для декора.
– Удивлены? – спрашивает Кирилл.
– Нет, – говорю я. Вру.
Уголок его рта снова делает это движение.
– Садитесь. Нам нужно проработать легенду.
Мы садимся за кухонный стол – большой, из темного мрамора. Он ставит передо мной кофе – я не просила, он просто ставит, и я замечаю, что кофе именно такой, как я пью: крепкий, без сахара, с небольшим количеством молока. Откуда он знает? В анкете, которую мне прислали, был вопрос о предпочтениях – я отвечала честно. Но все равно странно.
– Итак, – говорит он, раскрывая ноутбук. – Мы познакомились шесть месяцев назад на благотворительном вечере фонда «Просвет». Вы были там как волонтер. Я – как спонсор.
– Хорошо.
– Три месяца дружили. Потом я сделал предложение.
– Романтично.
– Это не должно быть романтично. Это должно быть убедительно. – Он смотрит на меня. – Моя мать романтике не верит. Она верит деталям.
– Каким деталям?
– Как вы смотрите на меня. Как касаетесь. Как реагируете, когда я что-то говорю. – Он говорит это деловым тоном, как будто обсуждает логистику. – Нам нужно порепетировать.
– Репетировать что именно?
– Близость.
Пауза. Я поднимаю на него взгляд.
– Это входит в контракт? – спрашиваю я.
– Физический контакт на публике, – уточняет он, и в его голосе звучит что-то похожее на раздражение. – Поцелуи для фотографов. Прикосновения, которые выглядят естественно. Влюбленная пара не держится как незнакомцы.
– Понятно.
– Встаньте.
Я встаю. Он тоже встает, обходит стол. Становится в метре от меня. Смотрит.
– Проблема, – говорит он.
– Какая?
– Вы стоите как на экзамене. Плечи подняты, подбородок чуть задран, руки сжаты. Если я к вам прикоснусь – вы дернетесь.
– Не дернусь.
– Дернетесь. Хотите проверить?
Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Потом медленно поднимает руку и кладет ладонь на мою талию.
Я не дергаюсь. Я замираю. Это хуже.
– Видите? – говорит он.
– Вы стоите слишком близко.
– На приеме я буду стоять еще ближе. – Но он не убирает руку. Просто держит – легко, почти не касаясь. – Расслабьтесь, Анна.
– Легко сказать.
– Попробуйте думать о чем-то другом.
– О чем именно?
– Не знаю. О философии. О вашей диссертации.
Я смотрю на него снизу вверх – он выше меня на голову, наверное. Замечаю, что у него темная щетина, которой не было вчера. Замечаю запах – что-то древесное, сдержанное, не похожее на обычные духи мажоров, которые пахнут так, будто хотят, чтобы их учуяли из другой комнаты.
– О чем ваша диссертация? – спрашивает он.
Вопрос застает меня врасплох.
– О концепции подлинного существования у Хайдеггера, – говорю я. – Бытие-к-смерти и аутентичность.
– Интересно.
– Вы читали Хайдеггера?
– «Бытие и время». Трижды. Первые два раза ничего не понял.
Я смотрю на него. Что-то во мне меняется – немного, чуть-чуть. Плечи опускаются.
– На третий понял? – спрашиваю я.
– На третий понял, что, может быть, именно в непонимании и есть смысл.
Я почти улыбаюсь. Почти.
– Вот видите, – говорит он тихо. – Лучше.
Только тогда я замечаю, что его рука на моей талии стала чуть тяжелее. Что расстояние между нами как-то незаметно сократилось. Что я смотрю на него иначе, чем смотрела пять минут назад.
Я делаю шаг назад.
– Хорошо, – говорю я. – Думаю, я понимаю принцип.
Он молча возвращается к столу. Берет бокал с виски.
– Теперь поцелуи, – говорит он, как будто ничего не было.
– Что?
– Нам нужно будет целоваться на публике. Для фотографов. Если это будет выглядеть деревянно – все провалится. Моя мать видит людей насквозь.
– Вы хотите сейчас... – Я смотрю на него. – Репетировать поцелуи?
– Только если вы не против.
Долгая пауза.
– Нет, – говорю я наконец. – Не против. Это контракт.
Он ставит бокал. Снова подходит. Останавливается совсем близко. Смотрит – серьезно, без флирта, без игры. Это почему-то хуже, чем если бы он улыбался.
– Готовы? – спрашивает он.
– Да.
Он наклоняется. Пауза – секунда, меньше, – и его губы касаются моих. Это легкий поцелуй, почти невесомый, такой, какой бывает у людей, привыкших друг к другу настолько, что нежность стала рефлексом. Но именно это – эта привычность, эта легкость, – отчего-то выбивает почву у меня из-под ног.
Он отстраняется. Смотрит на меня.
– Достаточно убедительно, – говорит он.
– Для кого? – спрашиваю я. Голос звучит ровно. Я этому рада.
– Для фотографов, – отвечает он и снова берет бокал.
Я смотрю на его спину. На книги за стеклом. На ночную Москву в окне.
Три месяца, говорю я себе. Просто три месяца.
Но что-то внутри меня уже начинает тихо, почти неслышно врать мне в ответ.