Гущина придет

В четверг она встала в шесть, хотя вставать было незачем.

Сделка была в десять, вещи собраны с вечера – их и было-то: сумка на колесиках, пакет и папка с документами, – и оставалось два с половиной часа, которые надо было чем-то занять.

Она обошла квартиру.

Не из сентиментальности – Нина Алексеевна не считала себя сентиментальной и вообще не одобряла этого в людях, – а потому, что так положено: уходя из дома, надо проверить, все ли выключено, даже если из дома ты уходишь навсегда и выключать в нем нечего.

Большая комната. Двадцать два метра, окно во двор. Здесь стоял диван, и на диване лежал отец после смены, накрыв лицо газетой, и мать говорила: Леш, ты хоть разденься.

Маленькая. Одиннадцать метров. Ее. Кровать у окна, стол у стены, над столом полка, которую отец сделал сам из обрезков, и на этой полке в марте восемьдесят пятого стояли учебники, «Юность» за прошлый год и второй том «Угрюм-реки», взятый в библиотеке двенадцатого марта.

Мать писала потом, через год, что отец в комнате ничего не трогает и кровать заправлена так, как она заправила в последний раз.

Нина Алексеевна стояла в пустой маленькой комнате, где не было ни кровати, ни полки, ни обоев тех – обои переклеивали дважды, – и смотрела в угол, где на стене осталось темное пятно от старого шкафа.

Кухня. Шесть метров. Стол у окна, под столом ящик для картошки, на подоконнике приемник.

Здесь он сказал: «Поедешь – дорогу сюда забудь».

Здесь она сказала: «Пап».

Здесь он поднял голову, и глаза у него были пустые, выжатые.

Нина Алексеевна постояла у окна, потрогала форточку, которая не закрывалась плотно и под которую надо было подкладывать.

Потом сказала вслух, в пустую кухню, негромко, чувствуя себя очень глупо:

– Я не забыла.

Дашке она позвонила из подъезда, спускаясь.

– Ба? – Голос у внучки был удивленный: обычно звонили по воскресеньям. – Все нормально?

– Все нормально. Даш, ты в Твери?

– В Твери. У меня пара в двенадцать.

– Даш, – сказала Нина Алексеевна. – Я к тебе с одним делом. Ты меня выслушай и не смейся.

– Ба, я никогда не смеюсь.

– Смеешься, – сказала Нина Алексеевна. – В Ржеве есть библиотека имени Островского. На Островского, дом... я забыла номер, я тебе пришлю. Там работает Оля. Молодая, лет тридцать.

– Так.

– Там на брони стоит книга. «Угрюм-река», первый том. Она с восемьдесят пятого года стоит на брони на фамилию Гущина.

Внучка помолчала.

– На тебя?

– На меня, – сказала Нина Алексеевна. – Твой прадед оставил. Я тебе потом расскажу, это долго и по телефону не расскажешь. Я сейчас ее беру и увожу, а через месяц отправлю обратно почтой. И я попрошу Олю переписать бронь на тебя.

– Зачем?

– Затем, – сказала Нина Алексеевна, – что от Твери до Ржева час двадцать на автобусе.

Даша молчала долго.

– Ба, – сказала она наконец. – Ты сейчас плачешь, что ли?

– Не выдумывай, – сказала Нина Алексеевна. – У меня ветер.

– Ты в подъезде.

– В подъезде тоже дует, – сказала Нина Алексеевна. – Все, у меня нотариус.

Сделку назначили на десять, в конторе на Ленина, у нотариуса.

Покупатель – Сергей, лет сорока, в куртке, с ключами от «Гранты» на пальце – приехал с матерью, потому что деньги были материны, и мать все время говорила, что квартира сырая и что за такую цену это грабеж, а Сергей морщился и говорил: мам.

Нина Алексеевна подписала четыре бумаги и получила расписку.

Деньги ушли на счет. Она проверила через телефон, который ей когда-то настроила Оксана, соседка по площадке в Норильске, и цифры пришли те самые, и на этом квартира, где она родилась, перестала быть ее.

Ключи она отдала во дворе.

– Тут, – сказала она, – форточка на кухне не закрывается плотно, надо снизу подкладывать. И в ванной, если сильно открыть горячую, стучит.

– Мы все менять будем, – сказал Сергей.

– Ну да, – сказала Нина Алексеевна. – Конечно.

Она постояла еще минуту, глядя на окна шестьдесят первой квартиры на пятом этаже, и пошла к остановке.

Автобус на Тверь был в семнадцать сорок. До семнадцати сорока оставалось шесть часов.

В библиотеку она пришла в двенадцать.

Оля ждала: на столе, на том же третьем у окна, лежали два тома, и рядом стоял стакан с чаем и лежала конфета «Гулливер».

– Я вам все оформила, – сказала она. – Вот, первый том, на дом, на месяц. Продлить можно по телефону, я вам номер записала. И, Нина Алексеевна... вы только не сердитесь, я тут кое-что сделала.

– Что?

Оля пододвинула к ней второй том – тот, с золотым корешком, с ровными штампами возврата на задней стороне обложки, испещренными датами за сорок лет.

– Я его посмотрела внимательно, – сказала она. – Вчера вечером, дома. Я его домой брала, вы простите, это не по правилам.

– И?

– Он подписанный, – сказала Оля.

Нина Алексеевна открыла книгу.

На форзаце, в самом низу, под переплетным клеем, там, куда никто не смотрит, потому что это место обычно занято библиотечными штампами, чернилами, выцветшими до бурого, было написано теми же печатными буквами:

«Куплено взамен утраченного. Гущин А. П. 16.04.85».

И ниже, помельче, уже карандашом, тем же, что и на первом томе:

«Второй. Первый пусть будет ей».

Нина Алексеевна читала эти шесть слов очень долго.

– Я вчера не поняла сначала, – сказала Оля тихо. – А потом сообразила. Он же не просто долг закрывал. Он второй том купил и отдал, а первый оставил на брони. На ваше имя.

– Он не мог оставить на брони, – сказала Нина Алексеевна. – Броня – это же ваши правила, библиотечные.

– Тамара Ивановна оставила, – сказала Оля. – Она тут с семьдесят девятого. Я ей вчера позвонила, поздно уже, в одиннадцатом часу, она ругалась. А потом вспомнила.

– И что сказала?

Оля посмотрела в окно.

– Сказала: приходил мужик, принес книжку, попросил вторую не выдавать. Она говорит: не могу, у нас фонд, дефицит, на «Угрюм-реку» очередь. А он говорит: тогда пусть на брони, я платить буду.

– Как платить?

– Он абонемент оплачивал, – сказала Оля. – У нас же были платные абонементы для брони, в девяностые особенно. Рубль в год, потом десять, потом сто. Он платил каждый год. Тамара Ивановна говорит: я его отговаривала, а он говорил – она придет.

Нина Алексеевна сидела, положив ладонь на форзац.

– Оля, – сказала она. – А после две тысячи первого он ведь не ходил. Он болел.

– Ходил, – сказала Оля. – Просто книгу не брал. Он платил за бронь до две тысячи третьего. Тамара Ивановна помнит, потому что он в последний раз пришел в феврале и заплатил вперед за три года. Она говорит, он тогда уже плохо ходил, с палочкой.

За три года вперед.

Он умер в июне две тысячи третьего.

– А потом? – спросила Нина Алексеевна. – Двадцать два года потом?

Оля пожала плечами.

– А потом никто не отменял, – сказала она. – Стоит и стоит. Броня же не сгорает, если ее не снимать. У нас там таких книг штук шесть, все с семидесятых, мы их и не трогаем.

Нина Алексеевна закрыла книгу.

– Оля, – сказала она. – Я второй том брать не буду.

– Так он и не ваш, он библиотечный.

– Я знаю. Я про другое. – Она подвинула том обратно. – Пусть ходит. Он сорок лет по людям ходит, у него вон вся обложка в штампах. Пусть дальше.

Оля кивнула.

– А первый?

Нина Алексеевна посмотрела на серый, стертый корешок.

– Первый я возьму, – сказала она. – На месяц. Как положено. И верну.

– Так вы же в Норильске.

– Почтой верну, – сказала Нина Алексеевна. – Бандеролью. И, Олечка, вы мне вот что скажите. Если я его верну, бронь останется?

Оля подумала.

– Останется, – сказала она. – Если вы попросите.

– Я прошу, – сказала Нина Алексеевна. – Только запишите не Гущину.

– А кого?

Нина Алексеевна достала из сумки блокнот – тот самый, в клеточку, с телефонами, – вырвала лист и написала печатными буквами, как писал отец:

«Ремизова Дарья Анатольевна, 2001 г. р.».

– Внучка, – сказала она. – Дашка. Толина в нее вся, такая же упрямая. Живет в Твери, в аспирантуре, преподает что-то, я толком не понимаю что. От Твери сюда сколько?

– Час двадцать на автобусе, – сказала Оля.

– Ну вот, – сказала Нина Алексеевна. – Час двадцать.

Перед уходом Оля показала ей формуляр второго тома.

Не читательский – книжный: картонный кармашек, вклеенный на заднюю сторону обложки, и в нем вкладыш, исписанный с двух сторон, а потом еще один, приклеенный к первому, и еще один.

– Он сорок лет ходит, – сказала Оля. – Я вчера посчитала. Сто девяносто четыре выдачи.

Нина Алексеевна взяла вкладыш.

Фамилии, номера формуляров, даты. Чужие руки, чужие чернила, сорок лет чужой жизни.

– Вот, смотрите. – Оля наклонилась через ее плечо и стала показывать пальцем. – Это Корнеева, восемьдесят шестой. Она в школе литературу вела, брала на весь класс по очереди, поэтому тут подряд много. Это Сомов, он потом уехал в Питер. Это Тамара Ивановна сама брала, в девяносто первом, для себя.

– А это?

– А это, – сказала Оля, – девяносто восьмой год, тут сразу семь выдач за три месяца. Это когда сериал показывали. У нас тогда очередь была на два месяца вперед.

Она перевернула вкладыш.

– Двухтысячные... тут поменьше. Тут вообще провал, с шестого по десятый. Один раз в год брали.

– А это?

Нина Алексеевна показала на запись, где стояло десять выдач подряд, все в одном году.

– Двадцатый, – сказала Оля. – Ковид. Мы на выдачу работали, в окошко. Люди в масках приходили, брали по пять книг за раз. – Она помолчала. – У меня тогда бабушка умерла. Я на работу ходила, потому что дома было хуже.

Нина Алексеевна держала в руках картонный вкладыш, на котором сто девяносто четыре раза была записана одна и та же книга, купленная за два рубля тридцать копеек шестнадцатого апреля восемьдесят пятого года слесарем-инструментальщиком, который не читал книг.

– Оля, – сказала она. – А если бы он не принес?

– В смысле?

– Если бы он тогда не пошел и не купил взамен. Что было бы?

Оля пожала плечами.

– Ничего бы не было, – сказала она. – Списали бы через год как утерянную. У нас за восемьдесят пятый двадцать две книги списаны, я смотрела. И «Угрюм-река», том второй, была бы двадцать третьей.

– И этих ста девяноста четырех раз не было бы.

– Не было бы.

Нина Алексеевна аккуратно вложила картонку обратно в кармашек.

– Он ведь про это не думал, – сказала она. – Он думал про долг. Он просто не мог, чтобы за Гущиными числилось.

– Ну да, – сказала Оля. – А получилось вон что.

Автобус отходил от автовокзала в семнадцать сорок, и в семнадцать двадцать Нина Алексеевна стояла на площадке под навесом с пакетом «Пятерочки», в котором лежал первый том, завернутый в целлофан, потому что накрапывало.

Оля пришла провожать.

Пришла в куртке, накинутой поверх рабочей кофты, с зонтом и с кульком.

– Тут пирожки, – сказала она смущенно. – С картошкой. Вам ехать долго.

– Оля, ну что вы.

– Возьмите, а то мне неудобно.

Они постояли молча. Автобус подали, водитель открыл багажник, люди полезли с сумками.

– Нина Алексеевна, – сказала Оля вдруг. – А можно я вас спрошу?

– Спрашивайте.

– Вы почему приехали-то? – Она заторопилась. – Ну то есть я понимаю, квартира. Но книжку-то вы зачем привезли? Через сорок лет, из Норильска. Вы ее везли в самолете, в поезде, у вас, наверное, вес был лишний.

Нина Алексеевна поправила пакет.

– Я ее сорок лет с полки видела, – сказала она. – Каждый день. Она у меня между гречкой и «Справочником монтажника» стояла. И я каждый раз думала: надо вернуть. А потом мать умерла, потом отец, потом уже и возвращать некому.

– Так вы же в библиотеку возвращали, а не отцу.

– Оля, – сказала Нина Алексеевна. – Я в марте приехала квартиру продавать. Я семь лет собиралась и не могла. А в феврале Толя слег, и я поняла: если сейчас не поеду, то уже никогда, потому что дальше только больница. И я стала собирать документы, и полезла в шкаф за паспортом, и книжка эта на меня опять смотрит.

Она помолчала.

– И я подумала: ну хоть это отдам. Хоть один долг закрою, раз с остальными не вышло.

Оля стояла и мяла в руках ручку зонта.

– А вышло наоборот, – сказала она.

– Что наоборот?

– Вы приехали отдавать, – сказала Оля, – а вам отдали.

Водитель посигналил. Пассажиры полезли внутрь.

Нина Алексеевна взялась за поручень, поднялась на первую ступеньку и обернулась.

– Олечка. Вы Тамаре Ивановне от меня спасибо скажите.

– Скажу.

– И это... – Она сглотнула. – Вы бумагу не выбрасывайте.

– Не буду, – сказала Оля.

Двери сложились. Автобус тронулся, обогнул площадь, где сирень у первого подъезда так и лезла на тропинку и никто ее не обламывал, и пошел на Тверь мимо гаражей, мимо детского сада, мимо табачного киоска, которого раньше не было.

Нина Алексеевна сидела у окна, положив пакет на колени, и в пакете, завернутый в целлофан, лежал первый том «Угрюм-реки», издательство «Современник», серый коленкор со стертым корешком, инвентарный номер, штамп библиотеки имени Островского города Ржева и надпись карандашом на форзаце, сделанная в марте восемьдесят пятого печатными буквами человеком, который за всю жизнь не прочел ни одной книги, но каждую весну шестнадцать лет подряд приходил и брал эту.

«Гущина придет».

Она достала книгу из пакета, развернула целлофан и открыла на семидесятой странице.

Дальше она читать не стала – не в автобусе, не сейчас, – просто подержала раскрытой на коленях, глядя в окно, где шел мелкий тверской дождь и тянулись поля, и телеграфные столбы, и деревни в три дома, и опять поля.

В Норильске она поставит оба тома на полку, между банкой с гречкой и «Справочником монтажника», и один из них будет чужой, взятый на месяц.

А через месяц она пойдет на почту, купит бандерольный пакет, напишет печатными буквами адрес: «Тверская область, город Ржев, улица Островского, библиотека имени Островского», – и отправит.

И задолженности не останется.