Читальный зал, вторая половина дня

До четверга оставалось два дня, и Нина Алексеевна не знала, куда их девать.

Она думала об этом ещё в Норильске, когда покупала билеты: три ночи в квартире на Краностроителей, четверг — сделка, вечером автобус до Твери, оттуда поезд. Три ночи казались из Норильска чем-то маленьким и техническим, вроде пересадки. А теперь оказалось, что три ночи — это очень много, если в квартире нет ни телевизора, ни книг, ни знакомых, а из мебели остались только кровать, табурет и холодильник «Бирюса», который покупатель просил не вывозить.

В понедельник она вымыла окна.

Их никто не просил мыть, покупатель брал квартиру под ремонт и первым делом собирался поменять всё, включая рамы, — но Нина Алексеевна поднялась в восемь утра, нашла под ванной пачку соды и старую тряпку и вымыла три окна, потому что нельзя оставлять чужим людям грязные стёкла.

Во вторник мыть было нечего.

Она вышла из подъезда в половине одиннадцатого, дошла до угла, постояла у табачного киоска, которого раньше не было, и ноги сами понесли её на Островского.

Оля обрадовалась ей так, что стало неловко.

— Нина Алексеевна! Я думала, вы уехали!

— В четверг.

— А чего же вы... — Библиотекарша осеклась, сообразив, что вопрос глупый. — Проходите. У нас сегодня никого.

В читальном зале было четыре стола, и на всех четырёх лежали одинаковые квадратные подставки под книги, обтянутые тёмно-зелёным дерматином, и Нина Алексеевна вспомнила этот дерматин мгновенно, всей рукой сразу: холодный, чуть липкий, с рубчиком.

Она села за третий стол у окна — просто потому, что там было светлее, — и только потом сообразила, что за этим самым столом сидела в восемьдесят четвёртом, когда готовила доклад про целину, и что окно тогда было такое же, и фикус на подоконнике был, только меньше.

Оля принесла первый том.

— Я вам его пока не оформляла на дом, — сказала она виновато. — Он же на брони. Вы читайте здесь, а в четверг перед отъездом я всё оформлю, чтобы вы с книжкой уехали.

— Спасибо, Олечка.

Первую страницу она читала минут двадцать.

Не потому, что было трудно, — Шишков читался легко, как читаются все книги, написанные людьми, которые знали, что их будут читать вслух. А потому, что глаза всё время съезжали на форзац, где карандашом, косо, стёршимся уже до серости, было написано чужим — нет, не чужим — почерком: «Гущина придёт».

Отцовский почерк она узнала бы из тысячи. Он писал печатными буквами, потому что стеснялся своего письма: закончил семь классов и всю жизнь считал, что пишет некрасиво.

Она прочитала за день сорок страниц.

В среду пришла к открытию.

— Нина Алексеевна, а вы обедали? — спросила Оля в час дня, и, не дожидаясь ответа, поставила на угол стола эмалированную кружку с чаем и половину бутерброда с сыром, аккуратно завёрнутую в салфетку.

— Оля, ну зачем же.

— У нас так положено, — сказала Оля серьёзно. — В читальном зале не едят, но если человек с утра сидит, то это уже не читатель, а сотрудник.

Нина Алексеевна засмеялась и вдруг почувствовала, что глаза мокрые, и быстро отвернулась к окну.

Во вторник вечером она звонила в Норильск.

Разница во времени была четыре часа, и это значило, что звонить надо до восьми по-местному, иначе Толя уже спит, а если разбудить, то потом до утра будет лежать и думать.

Трубку взяла Оксана, соседка, которая заходила два раза в день.

— Нин Алексевна! Всё нормально, поел, таблетки дала. Сейчас передам.

В трубке зашуршало, потом раздалось знакомое, сиплое:

— Ну?

Тридцать девять лет брака, и он до сих пор начинал телефонный разговор с «ну».

— Продаю в четверг, — сказала Нина Алексеевна. — Утром у нотариуса, вечером выезжаю.

— Деньги проверь.

— Проверю.

— Не сразу ключи отдавай. Сначала деньги на счёт, потом ключи.

— Толя, я знаю.

Он покашлял. Потом спросил — не сразу, помолчав:

— Ну и как там?

Нина Алексеевна стояла у окна пустой кухни, на подоконнике которого сорок лет назад стоял отцовский приёмник, и смотрела во двор, где на верёвках между двумя столбами кто-то, несмотря на морось, вывесил бельё.

— Никак, — сказала она. — Город стоит. Магазин «Колос» теперь «Хлеб». Плитка на лестнице так и не приклеена.

— Ну а ты?

— Я книжку сдала.

Пауза на том конце была долгая.

— Ту самую? — спросил Толя.

— Ту самую.

— Ну и правильно, — сказал он. — Тридцать восемь лет пылилась.

Он всегда так говорил: «правильно», «нормально», «сделала — и ладно». За тридцать девять лет она ни разу не слышала от него ни одного лишнего слова и знала, что за этой скупостью нет ни холода, ни равнодушия, а есть просто человек, у которого слова кончились ещё на Севере, в общежитии, где стены были фанерные и все всё слышали, и он привык говорить только по делу.

— Толь, — сказала она. — Я тут в библиотеке сижу третий день.

— Зачем?

— Читаю.

Он опять помолчал.

— Ну сиди, — сказал он. — Только не простудись. Там у вас сыро.

Про формуляры она спросила ближе к вечеру.

Спросила не сразу, долго собиралась, потому что вопрос был из тех, на которые лучше не получать ответа.

— Оль. А формуляры за старые годы — они все у вас лежат? Не только мой?

Оля подняла голову от компьютера.

— Все, — сказала она. — Ну, то есть какие сохранились. У нас в подсобке два шкафа, читательские с семьдесят девятого года по две тысячи одиннадцатый, потом уже в электронном. Их, между прочим, три раза списывать хотели.

— И вы не списали?

— Я нет. — Оля пожала плечами. — Мне Тамара Ивановна перед пенсией сказала: Олька, что хочешь делай, а бумагу не выбрасывай. Она тут сорок лет проработала.

Нина Алексеевна помолчала.

— Оля, — сказала она. — А посмотрите, пожалуйста, Гущин Алексей Петрович. Тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения.

Оля искала двадцать минут.

Вернулась она из подсобки другая — тихая, с картонной карточкой в вытянутой руке, будто карточка была горячая.

— Нина Алексеевна.

— Что?

— Он записался в восемьдесят пятом, — сказала Оля. — Двадцать девятого марта.

Нина Алексеевна взяла карточку.

Формуляр был серый, потрёпанный по краям, с наклеенным поверх новым бланком — их, видимо, переклеивали в девяностые, когда кончились старые. Сверху печатными буквами, тем самым почерком, было выведено: «Гущин Алексей Петрович», ниже — год рождения, ниже — адрес: улица Краностроителей, 14, кв. 61, и место работы: завод «Электромеханика», инструментальный цех.

Двадцать девятое марта восемьдесят пятого.

Нина уехала третьего апреля восемьдесят пятого.

Он записался в библиотеку за пять дней до её отъезда.

— Дальше смотрите, — сказала Оля.

Нина Алексеевна перевернула карточку.

Записей было много — карточку продолжали на вклеенном листке, потом на втором, — и все они были сделаны разными руками, разными чернилами, шариковыми, гелевыми, кое-где карандашом, и все начинались одинаково.

«Шишков. Угрюм-река, т.1».

Двадцать девятое марта восемьдесят пятого — выдано, двенадцатое апреля — возвращено.

Второе апреля восемьдесят шестого — выдано, пятнадцатое апреля — возвращено.

Тридцать первое марта восемьдесят седьмого — выдано.

Двадцать восьмое марта восемьдесят восьмого.

Третье апреля восемьдесят девятого.

Она считала, ведя пальцем по строчкам, и палец подрагивал, и Оля стояла рядом и молчала.

Шестнадцать раз.

Каждую весну, в конце марта или в первых числах апреля, слесарь-инструментальщик Алексей Петрович Гущин приходил в библиотеку имени Островского и брал первый том «Угрюм-реки». Держал две-три недели. Возвращал.

И так шестнадцать лет подряд, до две тысячи первого.

После две тысячи первого записей не было. В две тысячи первом у него случился инфаркт, и мать писала об этом в письме, и Нина то письмо помнила: «отец в больнице, но уже лучше, ты не беспокойся, ему нельзя волноваться».

Мать была уже мертва к тому времени девять лет, и письмо было, значит, не от матери, а от тётки Клавы, но в памяти оно почему-то всё равно осталось материнским.

— Он его не читал, — сказала Нина Алексеевна.

— Как не читал?

— Так. — Она положила карточку на стол. — Он книг не читал, Оля. Никогда. Он газету читал, «Рабочий край», и то по субботам. Мать над ним смеялась: Лёш, ты за всю жизнь ни одной книжки не прочёл. А он говорил: мне и так есть чем голову занять.

Оля смотрела на карточку.

— Тогда зачем же он его брал?

Нина Алексеевна не ответила.

Она сидела за третьим столом у окна, в читальном зале, где пахло пылью, старой бумагой и немного — фикусом, и смотрела на шестнадцать строчек, написанных шестнадцатью разными руками за шестнадцать лет.

Двадцать девятое марта. Второе апреля. Тридцать первое марта. Двадцать восьмое марта.

Каждый раз — в конце марта.

Она уехала третьего апреля.

Он приходил перед этой датой. Каждый год. Брал книгу, которую она не дочитала и не вернула, и держал её у себя две-три недели — те самые недели, в которые её не стало в доме.

А потом относил обратно.

— Оль, — сказала она наконец. — А второй том? Тот, что я не вернула. Его же не было в фонде. Он у меня в Норильске стоял тридцать восемь лет.

— Не было, — сказала Оля.

— И что же он тогда брал каждый год? Первый том без второго — это ведь ничего. Это половина.

Оля молчала.

— Он, наверное, и не думал читать, — сказала она осторожно.

— А что тогда?

— Ну... — Оля покрутила в руках карандаш. — Нина Алексеевна, вы не сердитесь, я скажу глупость. Мне кажется, он приходил проверять.

— Что проверять?

— Что за вами долг ещё числится, — сказала Оля. — Пока долг не закрыт, человек как бы... как бы ещё записан. Понимаете? Пока книжка не вернулась, дело не закрыто.

Нина Алексеевна очень медленно подняла голову.

— Он говорил, — сказала она, — «Гущины долгов не оставляют».

— Вот, — сказала Оля.

— Он мне это в девяносто втором сказал. На похоронах матери. Я говорю: пап, ну что ты, я бы сама вернула. А он: задолженность — это нехорошо. И я тридцать три года думала, что он меня попрекнул. — Она сглотнула. — Он ведь мне сказал тогда, что заменил книгу. Что отнёс в библиотеку взамен. А он не заменял. Он брал первый том и приносил обратно.

В зале было очень тихо. За окном на площади громыхнул мусоровоз.

— Нина Алексеевна, — сказала Оля. — А может, он и заменил? Может, он что-то приносил? У нас в фонде есть книги без штампа поступления, их много, их с восьмидесятых так и записывали, «дар читателя», и всё.

— Как это проверить?

— Никак, — честно сказала Оля. — По книге поступлений если только, но она с восемьдесят девятого сохранилась, а раньше — не знаю, надо в подсобке смотреть.

В пятом часу в читальный зал пришёл человек.

Мужчина лет шестидесяти, в болоньевой куртке, с авоськой, из которой торчал батон. Он поздоровался с Олей как со своей, снял куртку, повесил на спинку, сел за первый стол и достал из авоськи очки в футляре.

— Подшивку, Олечка. За семьдесят девятый.

— Сейчас, Пётр Кузьмич.

Оля принесла ему толстую, переплетённую в картон подшивку районной газеты, и мужчина открыл её, надел очки и начал читать — не листать, а именно читать, с первой полосы, ведя пальцем.

Нина Алексеевна смотрела на него минут пять.

— Он каждый день ходит, — сказала Оля шёпотом, проходя мимо. — Третий год. Ему надо про завод найти, где мать работала. Он уже до восемьдесят четвёртого дочитал.

— И что, ни разу не нашёл?

— Один раз нашёл, — сказала Оля. — В восемьдесят первом. Фотографию бригады, и мать его во втором ряду. Он тогда сидел час и не читал. Просто сидел.

Пётр Кузьмич поднял голову, поймал их взгляды и вдруг сказал через весь зал:

— А вы, я извиняюсь, не Гущина?

Нина Алексеевна выпрямилась.

— Гущина.

— Ну вот, — обрадовался он. — А я гляжу — лицо знакомое. Вы в двадцать шестой школе учились, у Вяловой. Я на два года старше был, в «Б» классе. Кузнецов.

— Не помню, — честно сказала Нина Алексеевна.

— Так и не должны. — Он не обиделся. — А отца вашего помню. Алексей Петрович, с «Электромеханики». Он мне зимой замок в гараже отпирал, у меня личинку прихватило.

Он снял очки.

— Хороший был мужик. Молчун.

— Молчун, — сказала Нина Алексеевна.

— Молчун, — согласился Пётр Кузьмич и вернулся к подшивке за семьдесят девятый год.

И в этой ничего не значащей, случайной, дважды повторённой фразе — «молчун», «молчун» — оказалось вдруг столько, что Нина Алексеевна опустила глаза в книгу и минут десять не могла разобрать ни строчки.

Смотрели до половины восьмого, при том что библиотека закрывалась в шесть.

Оля позвонила куда-то, сказала в трубку «Тамар Иванна, я задержусь, тут читатель», и слово «читатель» она произнесла с той особенной интонацией, с какой в больницах говорят «пациент», — как оправдание, которое не требует продолжения.

Подсобка была узкая, заставленная стеллажами, с окном под потолком, и там пахло совсем не так, как в зале: сыростью, картоном и мышами.

Книгу поступлений за восемьдесят пятый нашли на нижней полке третьего стеллажа, в связке, перевязанной шпагатом.

Оля развязала шпагат, чихнула и стала листать.

— Так... апрель восемьдесят пятого... Тут по номерам. Инвентарный, автор, название, цена, откуда поступило.

Она вела пальцем.

— Дар... дар... это из обменного фонда... это из Калинина прислали...

Палец остановился.

— Нина Алексеевна.

— Что?

— «Шишков В. Я. Угрюм-река, том второй, — прочитала Оля вслух, — Современник, тысяча девятьсот восемьдесят второй, цена два рубля тридцать копеек, поступление — дар читателя, шестнадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года».

Нина Алексеевна взялась рукой за стеллаж.

— Шестнадцатого апреля, — повторила Оля. — Через тринадцать дней после того, как вы уехали.

— Значит, он всё-таки принёс.

— Принёс, — сказала Оля. — Он купил второй том и принёс. А потом каждую весну приходил и брал первый.

Она подняла глаза от книги поступлений, и лицо у неё было совсем детское и очень несчастное.

— Нина Алексеевна, — сказала Оля. — Так это же тот самый второй том. Который сейчас ходит по людям. Который я вам вчера показывала, с золотым корешком.

Нина Алексеевна не сразу поняла.

А когда поняла, села прямо на приступку у стеллажа, в пыли, в чужой подсобке, и заплакала — некрасиво, в голос, как не плакала ни на похоронах матери, ни когда узнала про отца, ни в девяносто втором, ни в две тысячи третьем.

Оля стояла над ней с книгой поступлений в руках и не знала, что делать, и в конце концов сделала единственно правильное: села рядом на пол и молчала.