Глава 2. Не по расписанию
Прошло шесть лет с тех пор, как Марина переехала в город к Оле. Дом в Прудках она в итоге всё-таки продала — дачники из области купили под лето, — а сама устроилась бухгалтером в небольшую строительную фирму, сняла однокомнатную квартиру в пяти автобусных остановках от Оли и завела привычку, которую сохранила даже после переезда: по средам, в восемь вечера, они с Олей всё равно разговаривали по телефону, хотя жили теперь в одном городе и легко могли встретиться. Просто звонок стал ритуалом, от которого не хотелось отказываться, — как не выбрасывают старую вещь, даже когда в доме есть новая, точно такая же, но без истории.
В одну из таких сред, в конце октября, телефон промолчал. Марина сама набрала без пяти минут восемь, привычно, машинально, но услышала долгие гудки, потом автоответчик. Подумала — метро, пробка, мало ли. Перезвонила в половине девятого — то же самое. К десяти начала волноваться по-настоящему: за шесть лет город такого не случалось ни разу, разве что дважды, когда у Оли садился телефон, но тогда она всегда успевала предупредить заранее с работы.
Марина набрала Олину дочь, Катю, — та жила отдельно, но ключи от материнской квартиры имела. Катя сказала, что тоже не может дозвониться, и голос её дрогнул так, что Марина, не дожидаясь продолжения разговора, уже одевалась, набирая такси одной рукой.
Дверь открыли вместе — Катя приехала почти одновременно с ней. Оля лежала на полу в коридоре, в халате, с рассыпанными рядом ключами от почтового ящика — видимо, спускалась за газетами и упала на обратном пути. Была в сознании, но говорила невнятно, левая рука не слушалась, и Марина, увидев это, не дав себе ни секунды на панику, вызвала скорую тем же спокойным, деловитым голосом, каким восемь лет подряд разговаривала с врачами про свою мать.
Инсульт оказался не таким тяжёлым, как у Клавдии Степановны когда-то, — врачи говорили обнадёживающе, речь должна была вернуться, руку тоже обещали разработать, — но Марина, сидя в больничном коридоре, вдруг почувствовала, что время повернулось вспять и потащило её обратно, в те самые Прудки, к печке и памперсам, к тишине, в которой звенит в ушах.
Только теперь всё было наоборот. Не Марина уезжала из города в глушь ухаживать за близким человеком — а её многолетний якорь, тот самый голос по средам, вдруг замолчал, и Марина поняла: пришла её очередь звонить первой.
Она взяла на работе отпуск за свой счёт, благо начальник, узнав причину, не спорил, и следующие два месяца провела между своей квартирой и Олиной — готовила, стирала, возила на процедуры, училась заново тому, чему когда-то училась в панике в первую зиму в Прудках: как понимать человека по половине слов, как не показывать испуга, когда рука не слушается и стакан падает на пол.
Речь возвращалась медленно. Первое связное слово, которое Оля произнесла после больницы, не было ни «мама», ни «пить», ни «больно» — оно было «среда», сказанное невпопад, посреди попытки объяснить что-то про телевизор, и Марина, услышав его, вдруг заплакала прямо у кровати, потому что поняла: даже там, за стеной, которую поставил инсульт между Олей и остальным миром, ритуал их звонков остался цел, единственный уцелевший ориентир.
— Я здесь, — сказала Марина, взяв её за здоровую руку. — Я по средам всегда буду здесь. Хоть с телефоном, хоть без.
Катя первое время винила себя, что не заметила симптомов раньше, что мать в последние месяцы жаловалась на головные боли, а она отмахивалась, занятая своими делами. Марина, вспоминая собственный опыт, объясняла ей то, что когда-то сама узнала на собственной шкуре: вина ухаживающего никогда не соответствует реальности, она просто селится в человеке потому, что рядом больше некому её взять на себя, и с этим тоже нужно уметь справляться, иначе сгоришь быстрее того, за кем ухаживаешь.
К декабрю Оля начала вставать без поддержки, а к весне заговорила почти так же чисто, как раньше, только иногда, к вечеру, уставала быстрее и путала окончания слов. Врачи называли это отличным восстановлением, редким случаем, но Марина знала, что дело не только в медицине — Олю тянула наверх та же сила, которой она сама делилась с Мариной все эти годы каждую среду ровно в восемь: убеждённость, что кто-то ждёт звонка и не отступится.
Через год после инсульта Марина, посидев несколько вечеров над идеей, которую вынашивала с того самого дня в приёмном покое, устроилась волонтёром на телефон доверия для тех, кто ухаживает за тяжелобольными родными, — раз в неделю, по вечерам, отвечала на звонки таких же, какой была она сама восемь лет в Прудках: растерянных, вымотанных, не понимающих, куда девать усталость, если рядом никто не спрашивает, как дела у самого ухаживающего.
Дежурство у неё выпало на среду. Ни разу за это не пришлось поступиться разговором с Олей — просто теперь по средам в восемь вечера Марина сначала полчаса слушала чужого, незнакомого человека где-то на другом конце провода, объясняла ему то, чему когда-то её саму научила подруга, а потом набирала Олю, и они болтали, как раньше, обо всём и ни о чём, зная, что теперь этот звонок держит на плаву уже не только их двоих.